Чтение онлайн

Сказано это было так спокойно, что мне стало холодновато.

— Третий вариант? — спросил я.

— Зачем же так? — укоризненно прогудел брат по разуму. — Мы птицы, но не звери. Отправим вас, великовозрастного смутьяна и дерзилу, к мамочке.

— Только меня?

— Да, только вас.

— Так не пойдет.

— Пойдет, Алёша, пойдет. Вы добровольно выходите из игры — и теряете право ставить нам условия. Что же касается остальных — нелогично было бы их исключать: они пока еще ни в чем не провинились. Мы их опросим — и будем работать с теми, кто согласится продолжать участие в проекте. Это четвертый вариант развития событий, на который вы сами напросились.

Я хотел возразить, но собеседник меня опередил.

— Заболтались мы с вами, молодой человек. Советую вам хорошенько выспаться перед дальней дорогой. Доброй ночи.

И в телефонной трубке послышались прерывистые гудки.

Я долго сидел у журнального столика, откинувшись к спинке кресла и закрыв глаза. Разговор со старшим братом по разуму очень меня огорчил.

Нет, надо же, какой расист! Как неприязненно, как обидно он говорил о человеческой породе! Лично я люблю смотреть на птиц, даже на простых воробьев. И, по-моему, воробьи отвечают мне взаимностью. А этот, видите ли, брезгует. Зубы наши ему не нравятся…

А может быть, мы для него зубастые пауки-птицееды. Может быть, на астероидах давным-давно склевали эту нечисть, разорявшую гнёзда, но — историческая память жива.

Может быть и так, что это личное мнение лже-Егорова. Ему осточертела затянувшаяся загранкомандировка: надоело брать хлебушек пальцами, надоело его пережевывать — когда так удобно клевать и глотать.

А может быть, липовый поклонник моей мамочки не может простить мне, что я назвал его пернатой тварью. Птицы вообще очень злопамятны.

Или такое еще объяснение: этим космическим стервятникам противно сознавать, что они бездетные, и свое отвращение к себе они переносят на нас, биологически активных чужих детей. Тем более что сами же не могут без нас обойтись.

Да тысячи оснований можно найти для неприязни: это у любви основание только одно. Любят потому что любят, и всё.

Но, с другой стороны, почему братья по разуму непременно должны нас любить?

Они нам не родители и даже не родственники.

Это фантастика вдолбила нам в голову, что братья по разуму непременно будут любоваться нами, радоваться нашей сообразительности, делиться с нами накопленным опытом — и, как зеницу ока, беречь наши драгоценные жизни.

А если мы им неприятны? Если им противно на нас смотреть? Если мы олицетворяем всё, что им антипатично и чуждо?

Вот я не люблю Диньку Дмитриенко, который, по большому счету, не сделал мне ничего плохого, — и никто не заставит меня с ним подружиться, хотя он тоже человек, как и я.

С этим всё ясно.

Неясно другое: как мне действовать дальше?

Ладно Олег, ладно Софья, они люди самостоятельные и не позволят над собой никакой вивисекции. Но остальные…

Черепашка здесь без меня не останется… но ее могут обмануть: скажут, например, что я добровольно превратился в огнепёрого кондора — и вон он, на дереве сижу, ее дожидаюсь.

Не станут обманывать?

Станут, как делали уже много раз.

"Мы учителя, педагоги, воспитатели, всё равно что врачи. Мы никогда не используем свои знания тебе во вред, потому что это безнравственно. А на пользу — отчего же нет?"

Красиво пела птичка по имени Иванов… Вопрос лишь в том, как понимать слово вред.

"Мы хотим научить тебя мыслить, а дальнейшее зависит уже исключительно от тебя. Умение мыслить пригодится тебе независимо от того, куда ты попадешь и кем захочешь стать".

"Куда ты попадешь и кем захочешь стать…" Вот уж радовались они, должно быть, придумавши этот пассаж. Квохтали, курлыкали, стрекотали или как там еще…

И я решил так: прежде чем меня выставят вон, я обязан всё рассказать ребятам. Лучше бы, конечно, сейчас, но спросонья многое кажется страшнее, чем есть на самом деле.

Ладно, пускай поспят. Это я не имею права на сон. Пусть уж будет у меня такая вот зеленая ночка… как устраивают в пионерлагерях перед окончанием смены.

А когда прокричит петушок, я пойду к ребятам и всё расскажу. И про то, как они нас любят, расскажу в первую очередь. Соберу всех ребят…

Нет, лучше поодиночке, а не то поднимется гвалт.

Начну с Олега, потом пойду к Соне.

Потом к Черепашке, она подождет.

Я, Олег, Соня плюс Черепашка — вот уже большинство. Все скопом навалимся на Дениса Дмитриенко — и, скорее всего, уговорим: о не оставит любимую кузиночку-Мариночку в лапах птичьего агента Миши Михайлова.

А вот с Леночкой Кныш — с нею будет труднее.

Как она стрекотала, бедная птичка, как она стрекотала…

Хорошо бы и мне научиться так дивно стрекотать.

То-то Чип удивится.

Тут мозги мои стали мягчеть, наполняться туманом, и я поймал себя на том, что, убейте, не могу вспомнить, кто такой Чип и откуда он вообще взялся.

Вот, значит, как… Они спешат меня нейтрализовать.

— Егор-Горыныч, это подло! — пробормотал я — и крепко заснул.

Мне снилось, что я еду в электричке.

Пустой вагон, окна приспущены, над холодными желтыми скамейками полощется сырой ветер с мелкими брызгами дождя.

За окнами летят зеленые дачные перелески.

И громыхают вагонные сцепы: трам-трам, трам-трам…

Красота.

Но что-то уж очень сильно трясет.

И скорость сумасшедшая. Как бы с рельс не соскочить.

Тут тряхануло так, что кресло, в котором я спал, метнулось к стене, отскочило назад, опрокинулось — и я увидел свои ноги в кроссовках, задранные к потолку.

Потолок был странного цвета, не белый, а глухо-красный, как будто раскаленный. На нем плясали огнистые сполохи.

Пожар? Да, этого нам только и не хватало.

Всё еще лежа на полу, я повернул голову к окну — и охнул.

Окно горело ярко-оранжевым, мощным и ровным светом.

Я вскочил как подброшенный, подбежал к окну.

Нет, это был не пожар, а если пожар — то общемировой: весь купол светился огнем.

Вода в бассейне была как жидкое золото — и кипела ключом.

Кусты и деревья, трава и пальмы — всё было чёрное, словно обугленное.

Вдали за стеклом купола над странно изломанным горизонтом стояло черное солнце.