Чтение онлайн

Я не буду рассказывать обо всех мелких заботах и неприятностях, которые преследовали Тома в начале этого полугодия в качестве поводыря маленького слабенького мальчика только что из дому. Ему казалось, что сам он снова стал новеньким, но без кротости и долготерпения, которые так необходимы для того, чтобы играть эту роль хотя бы со средним успехом. С утра и до вечера его не покидало чувство ответственности; и, если он оставлял Артура хотя бы на час одного на школьном дворе или в их кабинете, то до тех пор, пока не видел его снова, сердце у него было не на месте. Он ждал его у дверей школы после каждого урока и каждой переклички, следил, чтобы он не становился объектом розыгрышей, и чтобы ему не задавали никаких вопросов, кроме общепринятых; за завтраком и обедом не спускал глаз с его тарелки, чтобы у него не таскали еду; в общем, как выразился Ист, кудахтал над ним, как наседка над единственным цыплёнком.

Артур, в свою очередь, с трудом привыкал к своему новому положению, чем ничуть не облегчал его задачу; был робок и печален; едва ли произносил хоть слово, если Том не обращался к нему первым; и, что хуже всего, всегда и во всем с ним соглашался, что просто невыносимо для любого Брауна.

Иногда, когда по вечерам они вместе сидели в своём кабинете, Том довольно сильно сердился на него за эту раздражавшую его привычку со всем соглашаться и еле-еле удерживался, чтобы не разразиться лекцией о том, что у человека должно быть собственное мнение и умение его высказывать; но всякий раз его удерживало соображение, что это только напугает Артура, и воспоминание о том уроке, который получил от него в четвёртом номере в первый вечер. Тогда он решал сидеть молча до тех пор, пока Артур сам не заговорит; но в этой игре он неизменно проигрывал, и, в конце концов, заговаривал сам, боясь, как бы Артур не подумал, что он на него за что-нибудь сердится, и устав сидеть с закрытым ртом.

Да, это была нелёгкая работа! Но Том взялся за неё и собирался довести до конца во что бы то ни стало, просто для самоудовлетворения; в этом решении его только укрепляли подтрунивания Иста и других его старых друзей, которые стали называть его «нянечкой» и вообще всячески упражняться в остроумии на его счёт. Но иногда они применяли другую тактику, и это ставило Тома в тупик.

— Я вот что тебе скажу, Томми, — говорил, например, Ист, — ты испортишь своего Молодого и Многообещающего, если будешь так с ним носиться. Не бегай ты за ним без конца, пусть сам найдёт себе подходящую компанию. Он никогда и гроша медного не будет стоить, если ты всё время будешь сидеть на нём, как курица на яйцах.

— Да, но он не может ещё пробивать себе дорогу сам; я всё время стараюсь подвести его к этому, но он такой странный! Бедняга! Я его не понимаю. Таких я ещё никогда не встречал — кажется, он весь состоит из нервов. Ему что ни скажешь, он на всё реагирует, как на удар.

— Такие здесь не нужны, — сказал Ист, — он только испортится. Томми, я скажу тебе, что нужно делать. Раздобудь хорошую большую картонную коробку и упакуй его туда с большим количеством ваты, и положи ещё бутылочку с соской, а сверху напиши «Обращаться бережно, этой стороной вверх», и отошли домой мамочке.

— Говорите что хотите, — ответил Том, улыбаясь, — а я всё-таки найду к нему подход. Что-то в нём подсказывает мне, что храбрость у него всё-таки есть. А ведь только это и имеет значение, правда же, Скороход? Только вот как до неё добраться и вытащить наружу?

Том вынул одну руку из кармана и почесал затылок, надвинув шляпу себе на нос, — это был его излюбленный метод стимуляции умственной деятельности. Он уставился в землю с курьёзно-озадаченным видом, а когда поднял голову, то встретился глазами с Истом. Тот хлопнул его по спине и положил руку на плечо.

— Том, дружище, — сказал он, пока они шли через внутренний двор, — ты молодчина. Люблю смотреть, как ты берёшься за дело. Хотел бы я ко всему относиться так, как ты! Но я никогда не могу подняться выше шутки. Всё для меня шутка. Если бы через минуту меня должны были выпороть, я бы боялся до чёртиков, — и всё равно мне было бы смешно.

— Браун и Ист, отправляйтесь во двор для игры в мяч прислуживать Джонсу!

— А вот это уже не шутка, — оборвал себя Ист, и, бросившись к юному джентльмену, который сказал это, схватил его за воротник. — Держи его, Томми, пока он не заорал!

Они схватили мальчишку и потащили его, вырывающегося, со двора в холл Школьного корпуса. Это был один из тех несчастных хорошеньких мальчиков с кудрявыми головками и беленькими ручками, которых кое-кто из старших взял за обыкновение баловать и всячески им потакать, делал за них уроки, учил пить и ругаться, — в общем, делал всё, чтобы испортить их и для этого мира, и для следующего. [115] Одним из любимых занятий этих юных джентльменов было искать фагов для своих покровителей, когда вышеупомянутые герои играли в какую-нибудь игру. Они носили с собой бумагу и карандаш и записывали фамилии всех, кого посылали, причём посылали всегда раз в пять больше, чем было нужно, а те, кто не приходил, получали потом по шее. Данный молодой человек принадлежал к корпусу, с которым у Школьного корпуса было давнее соперничество, и всегда записывал фагов из Школьного корпуса, которые ему попадались. На сей раз, однако, он не на тех напал. Его похитители захлопнули тяжёлую дверь холла, и Ист прислонился к ней спиной, в то время как Том, хорошенько встряхнув пленника, отобрал у него список, а затем поставил его на пол и принялся неторопливо изучать этот документ.

— Выпустите меня, выпустите! — в бешенстве вопил мальчишка. — Я расскажу всё Джонсу, и он вам даст таких …, что до смерти не забудете!

— Ах ты лапочка, — сказал Ист, поглаживая верхушку его шляпы, — ты только послушай, Том, как он ругается. Хорошо воспитанный молодой человек, верно?

— Отпустите меня, вы …! — заорал мальчишка вне себя от злости и попытался лягнуть Иста, который тут же сделал подножку и аккуратно уложил его на пол.

— Полегче, молодой человек, — сказал он, — таким соплякам, как ты, вредно сквернословить. Уймись, а то заработаешь.

— Это вы заработаете, вот кто, дайте мне только отсюда выбраться, — ответил мальчишка, начиная распускать сопли.

— Заметь, мы тоже можем сыграть в эту игру, — сказал Том, закончивший изучение списка. — А теперь послушай. Мы только что проходили через двор для игры в мяч, и у Джонса там уже есть четыре фага, на два больше, чем ему нужно. А если бы он хотел, чтобы мы кого-то заменили, то сам бы нас остановил. А в твоём списке, маленький мерзавец, семь фамилий, кроме наших, и пять из них — Школьного корпуса.

Том подошёл к нему и рывком поднял на ноги; тот к тому времени уже скулил, как побитый щенок.

— А теперь слушай меня внимательно. Мы не собираемся прислуживать Джонсу. Если ты скажешь ему, что посылал нас, а мы не пошли, то каждый из нас даст тебе такую взбучку, что надолго запомнишь.

И Том порвал список и выбросил обрывки в камин.

— И вот ещё что, — добавил Ист, — если я ещё раз увижу, что ты околачиваешься вокруг Школьного корпуса и записываешь наших фагов — не обижайся. Твоя шкура хорошей взбучки не выдержит, не того она сорта, — и, открыв дверь, он вышвырнул юного джентльмена во двор, дав ему ещё один пинок на прощанье.

— Славный парнишка, а, Томми? — сказал Ист и, засунув руки в карманы, подошёл к камину.

— Хуже не бывает, — ответил Том, делая то же самое. — Слава Богу, что никто из старших не вздумал баловать меня, когда я был маленький.

— Ты бы всё равно таким не был, — сказал Ист. — Его нужно в музей. «Юный хорошо образованный христианский джентльмен девятнадцатого столетия. Дотроньтесь до него палкой — и вы услышите, как он ругается будто пьяный матрос». Уж он бы открыл глаза почтеннейшей публике!