Чтение онлайн

Король с королевой разместились в головной карете кортежа. Семь долгих лет, полных тревог, тайн, жертв и волнений, прошло со дня памятной поездки из Фонтенбло в Париж, во время которой Людовик объяснился в любви Лавальер. Теперь он был абсолютным монархом, сильнейшим из христианских государей, уже выигравшим свою первую войну. Он, Людовик XIV, Людовик Непобедимый, как величала его госпожа де Монтеспан, после смерти Анны Австрийской не считал более нужным утаивать от жены, да и от всего света, свои сердечные привязанности; напротив, он только и ждал случая блеснуть своей безраздельной властью и вседозволенностью. Но Мария-Терезия, угадывая намерения жестокого супруга, строго блюла придворный этикет, лишь отвечая на его вопросы. По этой самой причине разговор двух царственных особ был исполнен воистину королевского величия, не покидая рамок государственной политики:

– Переговоры, о которых запросили голландцы, я думаю поручить военному министру, – говорил Людовик. – Коль скоро он вкупе с Кольбером сумел пересилить мою волю, так уж наверное сможет продиктовать её побеждённым.

– Уверена, что господин де Лувуа оправдает все надежды вашего величества. Он, по моему убеждению, выдающийся человек.

– Уж не потому ли вы благоволите к министру, что он в своей стратегии ориентируется на поддержку ваших соотечественников, Мария?

– Не только, ваше величество. Просто я рада, что вы воздаёте должное усердию одного из талантливейших советников вашего величества, подсказавшего решение…

– Решение, радующее вас, не так ли?

– Решение, мудрость которого вы сами признали не так давно.

– Признал или нет – кому какое дело? – живо возразил король. – Я действовал так, как подсказывало мне время. Время и разум, но не сердце, учтите это, сударыня, ибо сердце моё отвернулось от Мадрида после смерти вашего досточтимого отца. Я не доверяю испанцам, а потому оставляю за собой право принять все возможные меры предосторожности.

– Ваше величество в своём праве, – покорно согласилась Мария-Терезия, наклоняя голову, чтобы скрыть гнев, блеснувший в её кротком взгляде.

– Никакие из них, право, не будут лишними, – увлечённо продолжал король, будто не слыша её слов, – отец мой, да и сам я в годы Фронды достаточно натерпелись от Испании. О, разумеется, сударыня, со дня заключения нашего брачного договора многое изменилось. Но в том-то и беда, что политические устремления Эскориала легко меняются по любому поводу.

Мария-Терезия Австрийская вспыхнула, услышав из уст мужа оскорбительное упоминание о своей свадьбе как о чисто политическом акте. Уязвлённое габсбургское самолюбие побудило её гордо выпрямиться, хотя в уголках глаз вскипели слёзы.

– Разве мадридский двор дал вашему величеству повод для подозрений? Если так – скажите, и я всецело поддержу ваше стремление обезопасить себя и Францию путём отступления от условий конкордата.

– Да кто же толкует о таком отступлении? – холодно проронил Людовик. – Меры предосторожности и открытое нападение – разные вещи, путать их недопустимо. Во всяком случае, в одном я могу поклясться…

– В чём? – вырвалось у королевы.

– Ни одно моё решение, а тем паче действие, не будет противоречить двусторонним договорённостям с Испанией, будь то брачный контракт либо трактат о нейтралитете. И столь же священна для меня буква испанского закона, – загадочно заключил король, приведя Марию-Терезию в недоумение.

Помолчав, прибавил:

– Разве можно меня упрекнуть во враждебности к соседям? Разве я не принял за полтора года три испанских посольства? Разве не простил измену герцога д’Аламеда? Не заставляют же меня, в самом деле, принимать кастильских послов в Фонтенбло, а между тем они приглашены туда.

– Всё это так, ваше величество.

– А коли вы согласны, пусть испанцы довольствуются этим и не претендуют на большее. В Европе может быть только один первый среди равных, а я весьма расположен оставаться им и впредь. Вильгельм Оранский уже признал это, и, если понадобится, за ним наступит черёд других гордецов… Ну и устал же я в этой карете. Господин де Маликорн!

– К вашим услугам, государь, – раздался голос у левой дверцы экипажа.

– Послужите своему королю так, как вы один умеете это делать, дорогой де Маликорн: раздобудьте мне где-нибудь лошадь.

– Лошадь для вашего величества уже готова, – последовал немедленный ответ.

– Воистину кудесник! – воскликнул король и, обращаясь к супруге, проронил: – Ваше величество, надеюсь, простите мне, если я проедусь верхом?

Мария-Терезия безмолвно кивнула, и Людовик тут же вскочил на коня, поданного ему хитроумным стремянным. Чуть поотстав от королевской кареты, монарх обратился к нему:

– Да вы просто кладезь моих исполненных желаний, господин де Маликорн. Будьте уверены: я найду способ отличить вас.

– Ваше величество уже вознаградили меня сверх всякой меры, – запротестовал Маликорн.

– До чего же вы обяжете меня, если перестанете напоминать об этих мелочах. Благодарность короля должна быть по меньшей мере королевской. Но, как бы я ни был признателен вам, не просите меня освободить вас от данного слова: мне будет очень жаль отказать в просьбе человеку ваших заслуг.

– О нет, государь, – просиял Маликорн, – я и не помышляю об этом. Совсем наоборот: желание вашего величества видеть меня мужем мадемуазель де Монтале я расцениваю как величайшую милость, какую добрый король может оказать подданному.

– Замечательному, верному подданному, сударь, ибо лишь д’Артаньян и де Сент-Эньян превзошли вас заслугами перед троном. Впрочем, у вас-то всё ещё впереди. Кстати, не расскажете ли о последних новостях?

– Новостях, государь?

– Ну, разумеется. Только что я имел беседу с королевой о перспективах союза с испанцами. Теперь самое время поговорить об итало-французских сношениях.

– Ах, это.

– Вы начинаете понимать, не так ли?

– Само собой, государь. Мне в самом деле есть что сообщить вашему величеству.

– Я весь внимание, – кивнул Людовик, одновременно делая знак придворным, заметившим гарцующего на коне короля, держаться поодаль, – говорите, сударь.

– По всей видимости, переписка его высочества с шевалье де Лорреном не только не прекратилась, но и ещё более оживилась со времени пребывания монсеньёра при дворе.

– По всей видимости?

– За это время им было получено два письма из Ватикана.

– Вот как?

– Да, государь, два. И смею полагать, именно они сделали принца таким, каковым мы видим его теперь.

– Таким, как теперь? – обернулся Людовик к собеседнику. – То есть наиболее мрачным из всех моих родственников?

– О, я далёк от таких оценок, государь.

– Зато я близок к ним, господин де Маликорн. Не волнуйтесь, я всё понимаю. Итак, вы полагаете, что хандра моего брата, о которой я устал уже слушать, происходит от каких-то писем?