Чтение онлайн

Поэтому я смело посмотрел в его глаза и сказал:

— Ваше величество, Полубояров этот-то вчера забыл тебе сухих полотенец в омывательную комнату положить, тебе же пришлось грязным полотенцем чистую голову вытирать, а еще он…

Но Петр Алексеевич уже не слушал меня и не дал мне исполнить заранее отрепетированный монолог, он в этот момент вспомнил о каком-то важном государственном деле, ему вдруг сразу стало скучно и недосуг о провинностях своего ленивого лакея слушать. Поэтому он свой кулак разжал и, ладонью меня так одобрительно по небритой щеке потрепав, молвил:

— Хорошо, Алешка, продолжай и дальше блюсти мою честь и достоинство. С прислугой разбирайся сам, а я тебе этого не забуду. — И тут же, как молодой олень, унесся по своим державным делам.

Я же вернулся на свое рабочее место и крепко задумался. Использовав втемную Полубоярова, я достиг поставленной цели, но мне совершенно не хотелось среди дворцовой челяди прослыть скопидомом и вором их денег. Пора было восстанавливать репутацию, поэтому решительно поднялся с места и отправился разыскивать государева лакея, чтобы вернуть ему пятак. Макара нигде не было возможности найти, тогда я решил посетить его дом, Полубояров проживал в одном из переулков неподалеку от московского Кремля.

Дома была одна Пелагея, его жена.

В свое время я неоднократно слышал побасенку о том, как однажды Полубояров, видимо, этот гаденыш любил это дело, пожаловался государю Петру Алексеевичу на то, что жена отказывается выполнять супружеский долг, мотивируя отказ зубной болью. А по двору в то время бродили слухи о том, что Петр Алексеевич такой большой добряк и знаток тащить больные зубы. В ответ на жалобу лакея он взял медицинские инструменты для удаления зубов и отправился к тому домой в гости. Там государь, встретившись с Пелагей, якобы поинтересовался у нее, как она собирается и дальше жить с мужем, будет ли по-прежнему ему отказывать в исполнении супружеского долга. С этими словами он по одному из мешка начал доставать зубодральные инструменты, при виде которых Пелагея сильно испугалась и сказала государю, что будет до гроба верна своему мужу.

Тогда, первый раз встретившись с Пелагеей, я понял, насколько бывают недостоверными и надуманными придворные слухи. Государь Петр Алексеевич, большой знаток и любитель женщин, никогда в жизни не прошел бы мимо такой красоты и женственности. Через пару лет я поинтересовался у Пелагеи — она к этому времени уже родила мне сынишку, оставаясь женой Макара, который по своей натуре оказался просто мерином, — сколько было правды в той побасенке. Пелагея, стыдливо потупив взор аквамариновых глаз, тихо ответила, что в той побасенке не было ни малой доли правды, что она никогда с государем не встречалась.

Но вы знаете, что женщины, даже жены и полюбовницы, умеют говорить только то, что в данный момент им нужно, и говорят это весьма убедительно!

Первоначально мне было трудно разобраться во всей государевой переписке частного и державного порядка. Волосы дыбом вставали, когда читал послания Петра Алексеевича со всеми орфографическими и лексическими ошибками, запятых для него вообще не существовало. Все письма были написаны на оборванных листках некачественной бумаги, часто они даже не сохранялись в архивах. Поэтому переписка носила рваный характер, было трудно или практически невозможно восстановить или проследить, как решался тот или иной государственный вопрос. Решался ли этот вопрос вообще или же о нем давным-давно забыли.

Я прошелся по государевым приказам, где узнал ошеломляющую новость о том, что приказы, в те времена государственный аппарат России, уже давно не получали каких-либо государевых распоряжений. Все вопросы решались лично самим Петром Алексеевичем. Распоряжения государем отдавались и проходили, минуя приказы, они исполнялись сподвижниками или соратниками Петра Алексеевича, а иногда и друзьями. Они же большей частью забывали или по простоте души своей не знали, что эти письма следует сохранять, а работу следует выполнять, регистрируя бумаги в государевых приказах.

Правда, эти державные приказы погрязли в прошлом и по-новому работать, как Петр Алексеевич хотел, не умели, а работали по дедовой старинке, решая дела по полуделу в год.

С первой же минуты меня до глубины души поразил громадный объем работы по организации государевой переписки, это ж поди-ка правильно составь и красиво напиши более пятидесяти писем в день. Я сразу же сообразил, что если займусь этим делом в одиночестве, то наделаю множество ошибок, окажусь не в состоянии прослеживать за прохождением и решением тех или иных государственных вопросов, которые обсуждались или поднимались в государевых письмах. Помимо этого требовался строгий учет вопросов и дел, о которых государь не писал в письмах, а в устной форме обсуждал с другими лицами. Чем больше я в то время узнавал о состоянии секретарских дел при государе, тем более убеждался в том, что добровольно сунул голову в смертельную удавку, а теперь стою на бочке и жду, когда палач выбьет ее из-под моих ног.

Государь Петр Алексеевич был совершенно неорганизованным человеком в монаршем звании и обличии. С ним невозможно было впрямую о чем-либо договариваться, об уговорах он тут же забывал или не обращал на них внимания. Он не умел слушать собеседника, по-детски перебивая его наивными или дурацкими вопросами. Правда, в нем имелась одна черта характера, такая принципиальная хватка: из разговора или общения с собеседником он мгновенно выделял или выхватывал наиболее важные и значимые для российского государства дела и вопросы. Эти дела и вопросы он тут желал претворить в жизнь и тут же в своем ближнем окружении находил человека, который, по его мнению, мог бы это сделать или, по крайней мере, контролировать.

Самое интересное заключалось в том, что, делая подобный выбор вопроса и человека для его решения, он в своем выборе и того, и другого никогда не ошибался. В том скрывалась реформаторская суть и монаршая гениальность нашего государя Петра Алексеевича.

Вот и меня, Алексея Васильевича Макарова, он нашел в Вологде, за тридевять земель от Москвы. Десять лет промурыжил на непонятных должностях у Алексашки Меншикова. А сейчас, забрав в свой придворный кабинет придворным секретарем, пустил в свободное плавание между рифами и подводными скалами российского бюрократического государственного аппарата. Можно было бы, конечно, у Петра Алексеевича спросить, почему он это сделал. Почему он решил, что я, тогда еще совсем молодой житель Вологды, умевший красиво и грамотно писать, но не имевший дворянского звания, необходимых знаний и жизненного опыта, окажусь ему хорошим помощником и советником в реформировании государственного аппарата? Почему он приказал мне следить за Петром Андреевичем Толстым, одновременно приближая и словами лаская этого семидесятилетнего русского боярина, который неоднократно его предавал в прошлом? Почему он мне приказал пойти на два месяца в ученики к душегубу и кнутобойцу Ушакову, от одного вида которого у меня душу наизнанку воротило?

Но, как известно, государям не принято задавать каких-либо вопросов, можно запросто и головы лишиться. Так тогда поступил и я: когда окончательно уяснил для себя, в каком дерьме по уши оказался, то решил к государю Петру Алексеевичу не ходить, не жаловаться и не задавать ему глупых и детских вопросов.

В глубокой тайне от государя Петра Алексеевича мы с Сашкой Кикиным в тот вечер распили два штофа анисовки и чуть ли не померли от такого излишества. К тому же анисовка оказалась некачественной и слишком маслянистой. Какой-то гад чем-то ее разбавил и на базаре из-под полы продал Сашке, крестясь на церкву и клятвенно заверяя его в том, что лучшей водки на всем белом свете нет. Выжить нам помог Алексей Алексеевич Курбатов, в то время он был начальником Оружейной палаты Кремля. Первым делом Лешка Курбатов заставил нас насильно проблеваться и про… затем он омыл нас в холодных водах и дал по чарке настоящей, царской анисовки с крупной солью, которая окончательно вывернула нас наизнанку. К вечеру того дня мы снова начали дышать, слышать и видеть. За ночь еще более очухались, а утром зеленый и страшный Сашка своим видом насмерть напугал других государевых денщиков в денщицкой комнате, а я сидел за своим рабочим столом, прилагая невероятные усилия, чтобы гусиное перо не выпало бы из моих сильно дрожащих рук.

Когда мимо моего стола старый фельдмаршал Шереметьев волоком протащил еще шевелящийся и мычащий человеческий труп, внешне похожий на Петра Алексеевича, то я понял, что вчера было неудачным днем не только для нас с Сашкой Кикиным. Но за столь противные и богомерзкие мысли по отношению великого государя я был немедленно наказан. Из покоев государя вышел граф Головкин, канцлер и величайший зануда все времен и народов, подобных которому свет не видел и никогда уже не увидит, который, к моему глубочайшему сожалению, формально был моим непосредственным начальником. Выйдя из государевых покоев, он всем своим просвещенным видом продемонстрировал, что желает пообщаться со мной. Принимая во внимание то обстоятельство, что на тот момент ко мне еще не вернулась способность держаться на ногах, бежать и скрываться я был не в состоянии, и мне пришлось притвориться, что я настолько увлечен писанием, что ничего вокруг из-за этой увлеченности не вижу.