Чтение онлайн

Поутру отстояли заутреню. Службу правил отец настоятель умело, благостно, справно. Горели пред аналоем свечи, сладко пахло ладаном, хор из молодых певчих выводил песнопения так сладостно, что у Раничева внезапно защемило сердце.

– Господи Иисусе Христе, – молился Иван. – Помоги мне в моем деле, ибо ведаешь ты – я не держу в сердце ни зла, ни корысти.

После заутрени Раничев простился с дьяком и направился на окраину города, к палатам Панфила Чоги. Несмотря на ранний час (ранний – по местным меркам, солнце только что встало, а вот по представлениям двадцать первого века было уже в самый раз, ноябрь все ж таки, восходы поздние), народу на улицах – кое-где мощенных деревянными плахами – хватало. Хотя вроде казалось бы – и что за дела могут быть поздней осенью? Все сжато, урожай собран, скот забит… Ах, продать же надо! Ноябрь, по первопутку-то самый торг. Вот и шли люди: мелкие торговцы, купцы, приказчики – подготовить ряды, разложить товарец, поменять серебришко – мало ли торговых забот найдется? С ними заодно и ремесленники – бочары, косторезы, ювелиры, кузнецы, кожевники – не сами хозяева, так подмастерья, хоть и глаз да глаз за ними. Да и в кузнях уже раздували мехи, слышалось, как стучали молоты о наковальни, за оградами, во хлевах, мычал скот, гоготали в птичниках утки и гуси – не всех забили к зиме, кое-что на развод оставили. Прогрохотали возы с кожами – зажимая носы, прохожие шарахнулись в стороны, Раничева едва не облили горячим сбитнем. Иван схватил мальчишку-разносчика за рукав, тот пригнулся, зажмурился в ожидании неминуемого тумака. Раничев натянул сбитенщику шапку на нос:

– Не журись, паря! Лучше скажи-ка, как мне на окраину выбраться?

Пацан приоткрыл глаза:

– А на какую окраину, господине?

– На западную, что от реки.

– А, к Лазоревой башне… Вона, туда вертай, – сбитенщик показал рукой в узкий проулок. – Пройдешь немного, увидишь Иоанна Крестителя церкву, от нее налево, а там все прямо-прямо – и выйдешь. Да, как церкву пройдешь, по правую руку Игната-кожемяки двор будет, так что не собьешься.

– И в самом деле – не собьешься! – зажимая рукой нос, пробормотал Раничев, обойдя церковь. Справа, из-за невысокого забора, резко пахнуло мочой и кислятиной – ну все правильно, кожемякин двор. А дальше, как сказал сбитенщик, все прямо-прямо. Интересно, куда же? Иван в задумчивости остановился перед частоколом. Большим, видно, не так давно выстроенным. Теперь-то куда? Назад или перелезть? Раничев пнул забор сапогом – собак вроде нет. Обернулся – вокруг никого не было, только прошмыгнул к церкви мелкого росточка монах.

– Эй, погоди, отче!

В два прыжка Иван нагнал монаха. Тот испуганно прижался к стене храма – маленький, дрожащий, жалкий.

– Панфила Чоги хоромы в какой стороне будут?

– Панфила Чоги? – придя в себя, переспросил монашек. – А кто он, боярин али купец?

Иван задумался:

– Хм… Вроде не боярин, воевода… ну да – человек служивый.

– А служилые вси по леву руку селятся, – улыбнулся монах. Неприятная у него оказалась улыбка, гаденькая какая-то, нарочито сладостная, елейная, как бывает у тех, кто замыслил какую-то гадость.

– Налево, значит… – задумчиво кивнул Иван. – А частокол-то как обойти?

– А эвон, – монах показал рукой на широкий проезд, идущий вокруг церкви.

Поблагодарив монаха, Раничев быстро пошел в указанную сторону. Монашек проводил его долгим внимательным взглядом. Иван не оглядывался, шагал себе, радовался хорошему дню да напевал под нос «Криденс»:

Хорошая, солнечная такая песня.

Сейчас, да-да, вот сейчас уже он увидит Евдоксю! Родное лицо, белое, чистое, с чуть припухлыми губами, толстая темно-русая коса, и глаза – зеленые-зеленые, как первые весенние травы на заливных лугах, или нет, как изумруд в перстне!

Раничев машинально нащупал амулет на груди под одеждой. Цел, на месте! Хорошо хоть до него не добрались угрюмовские тати, черт уж с ним, с серебришком. Руки есть, талант вроде тоже – заработаем, эко дело! Иван вообще всегда легко относился к деньгам – и ведь ничего, зарабатывал же, на жизнь хватало, и даже на совсем не такую уж и плохую жизнь, в которую поскорей бы вернуться, да не одному – с Евдоксей! Раничев так себе все и представил: вот они дома, в его квартире в Угрюмове, он и Евдокся. Сидят, обнявшись, на диване, смотрят концерт «КИСС» с Мельбурнским симфоническим оркестром, рядом, на коврике, кот… Нет, кота лучше не надо – шерсти от него… Или вот еще картина: Евдокся – экскурсоводом в музее. В белой полупрозрачной блузке, в черном пиджачке длинненьком, в юбке короткой, красной; ноги стройные, глазищи зеленые, волосы по плечам волнищами – эх, смотрите, завидуйте, господа экскурсанты! Или так: Иван с «Явосьмы» возвращается, пьяный – вдрызг… Нет, уж не так чтобы вдрызг, но хорошо так, приятственно… сидит себе, развалившись, на правом сиденье в его ядовито-голубой «шестере», пиво пьет из банки, за рулем – Евдокся, дым за машиной – сизый-сизый, с просинью даже. С чего бы такой дым? Опять карбюратор? Ну и дымище…

Раничев зажал нос – ветер сносил с чьей-то трубы едкий синеватый дым. Что они там, в хоромах, зелье ядовитое варят? Вот псы… И где тут Панфилова усадьба? Ну-ка, постой, парень! Где-где? Вон та, с узкими воротцами? Н-да-а, небогата усадебка, небогата. Как там говаривал Иван Васильевич – гайдаевский царь – «хоромы-то тесные»! Уж не царские палаты. Воевода все ж таки, хоть и бывший, – мог бы и пошикарней выстроить, трехэтажные, с теремом, галереями, с гаражом… тьфу-ты, с конюшней.

Ну хоромы найдены. И что теперь делать? Постучать? Зайти – типа, вот, проходил мимо, думаю, не попить ли пивка? А и зайти. Нет уж сил ни для каких хитроумных планов. Евдокся… Вот она – там, за забором. «Спрячь за высоким забором девчонку – выкраду вместе с забором!» Эх, была не была, пляши, цыган!

Подойдя ближе к ограде, Раничев забарабанил кулаками в ворота. Во дворе немедленно забрехал пес – ну а как же? Что ж еще там должно быть – охранная сигнализация?

– Кто? – замаячила над воротами седобородая голова слуги.

– К воеводе, – широко улыбнулся Иван.

– Так назовись, господине.

– Э… Скажи, из тех, кто был у ворот Угрюмова.

Старик подозрительно покачал головой и исчез. За воротами послышался лязг цепи. То ли убирали подальше собаку, то ли наоборот – спускали.

Раничев уже устал ждать и собрался было, плюнув на все, просто-напросто перемахнуть через ограду, а там – будь что будет. Может, прямо и нарвется на Евдоксю… Эх, надо было б спросить про боярышню у старика.

Между тем, чуть скрипнув, ворота открылись.

– Проходи, господине, – поклонился слуга, одетый небогато, но чисто. – Воевода ждет тебя в горнице.

Панфил Чога сдал, постарел с тех пор, как Раничев видел его в последний раз на стенах Угрюмова. И морщин на лице прибавилось, и борода, похожая на древесный гриб-чогу, серебрилася уже сединою. Такая же седина плотно побила и поредевшие волосы боярина, одни глаза – пронзительные и умные – смотрели по-прежнему молодо.

– Узнаешь ли меня, воевода? – низко поклонившись, спросил Иван.

Панфил усмехнулся в усы:

– Узнал, узнал. Не боишься?

– Нечего мне бояться, господине. Отбоялся уже у ворот угрюмовских.

– Про то ведаю, – воевода повысил голос. – Иначе б и не пустил. И про Тайгая ведаю, и про многих. Жаль вот Евсея Ольбековича…

– И мне жаль, – тихо промолвил Иван.

Панфил Чога кивнул на скамейку:

– Садись, в ногах правды нету. А про страх что спросил – не гневайся. Аксен, боярина Колбяты Собакина сын, чай, и на тебя в злобности пребывает?

– Мудр ты, господине, – криво усмехнулся Иван. – Однако, думаю, не до меня Аксену сейчас, не того я полета птица.

– Одначе и не бедствуешь, – воевода кивнул на кафтан и однорядку, брошенную Раничевым на скамью.

Иван пригладил волосы:

– То пустое.

Панфил пронзил его взглядом, спросил жестко:

– Зачем пожаловал? Думаю, не пустые беседы вести.

– Родичи спасшиеся, покойного Евсея Ольбековича, говорят, у тебя живут?

– Живут, – усмехнулся воевода. – Не все, правда, те, кто жив остался… ну хоть они, слава Господу…

– А Евдокия, боярышня, с ними?

Иван наконец-то задал главный вопрос и теперь с трепетом ожидал ответа. Панфил ведь может и не сказать – кто Евдокся и кто он, Иван Раничев? Голь-шмоль-скоморох со шпионско-криминальным душком, каким когда-то знал его воевода? Осерчает сейчас, прогонит – вот и весь разговор.

– Нету боярышни нашей, – скорбно поджав губы, тихо ответил Панфил. – За упокой души красы нашей свечечки в церкви ставим у иконки родовой Евсей Ольбековича.

– Не за упокой ставь, воевода! – вскинув голову, резко возразил Иван. – Во здравие!