Чтение онлайн

– Дежавю! – выругался Рязанцев, едва не застряв во второй раз. Он сменил обувь, но тот потерянный ботинок все еще, похоже, был на месте, зажатый между кирпичами.

Полковник разгреб снег. Перед ним было круглое отверстие, наполовину засыпанное снегом и старыми битыми кирпичами.

«Интересно, зачем здесь люк? – подумал Владимир Евгеньевич. – Тут же вряд ли проведены центральные коммуникации, ферма-то на отшибе».

Он встал на одно колено перед люком и принялся нашаривать свой забытый ботинок. Тот действительно все еще торчал в узкой щели. Поднапрягшись, Рязанцев ухватил рукой за шнурки и принялся тянуть. Ботинок не поддавался. Тогда полковник лег на снег и принялся тянуть двумя руками. Он повернул ботинок на бок, и тогда наконец его обувь выскользнула из щели. Продолжая лежать на животе, Владимир Евгеньевич свесился вниз и принюхался. На него пахнуло сыростью.

«Погреб? – задумался Рязанцев. – А что, если Ева там?»

– Эй! Есть там кто-нибудь? – закричал он.

Тишина.

Полковник встал, нашел какую-то старую доску и принялся разгребать снег. Вскоре он наткнулся на остатки фундамента, выступавшего из земли в стороне от дороги неподалеку от люка.

– Здесь когда-то стоял дом, – сообразил Рязанцев. – Возможно, люк ведет в сохранившиеся подвальные помещения.

Он развернулся и быстро пошел назад к машине. В багажнике у него была саперная лопатка.

Крысы совсем не боялись сапога. Напротив, они лезли на Еву и перепрыгивали через нее, царапая своими острыми коготками шею и лицо девушки.

– Куда они бегут? – удивилась Гнучкина. – Как на пожар!

Грызуны перепрыгивали через женщин и бежали наверх. Ева закрыла лицо руками.

– Ползи дальше! – скомандовала сзади актриса. – Ничего, пусть прыгают!

Ева продвинулась еще на пару сантиметров, продолжая орудовать сапогом, хаотические движения которого крыс слегка отпугивали, вынуждая их изменить направление.

Через несколько минут Ершова остановилась.

– Ой, да тут вода! – воскликнула она.

В этот момент сзади раздался тяжелый шлепок, перешедший в грохот. Ева завизжала. Через несколько секунд наступила тишина.

– Все, – сказала Гнучкина, – нас завалило. По этому туннелю уже лет сто никто не лазил, мы там что-то нарушили, и его крыша упала. Крысы почувствовали, что дела плохи, и пытались спастись, убегая вверх по туннелю.

– Что же нам теперь делать? – прошептала Ершова. – Тут же мало места, а еще меньше – воздуха. Мы скоро задохнемся!

– Ползи вперед, – сказала мадам. – Это наш единственный шанс.

– Тут вода, – в ужасе выдохнула Ева.

– В воду, – приказала Гнучкина. – Пока еще есть чем дышать.

– Это безумие! – покачала головой Ершова. – У нас нет шансов.

– Без паники! – загрохотал голос актрисы. От этого звука сзади послышалось еще пару шлепков упавшей глины. – Вперед!

Гнучкина набрала в грудь побольше воздуха, зажала нос и рухнула животом в липкую холодную жижу, в которой кое-где еще копошились не успевшие убежать крысы.

Коровкин не спал. Он лежал на шелковой простыне рядом с довольно сопящей Риточкой и думал. К тридцати пяти годам он сколотил большое состояние и вовсе не был дураком. Да, он любил Маргариту глубокой, трепетной любовью, которая проснулась в сердце и затопила его целиком, но разумом он все понимал.

Он видел, что девушку вовсе не волнует ее мать.

Понимал, что она не любит детей, а родить ему готова для того, чтобы удержать его, Юрия Борисовича. Одного ребенка. Заботу о нем она тут же переложит на няню, которую ему, Коровкину, тоже придется оплачивать.

Он все это понимал, но все равно любил ее и все ей прощал – и дешевые манипуляции, и эгоизм, и зацикленность на своей персоне.

«Любят не за достоинства, любят за недостатки», – прочитал как-то Коровкин в каком-то журнале.

Маргариту он любил не за хорошее, не за плохое: просто любил – и все тут. И готов был жениться на ней и прожить рядом всю жизнь просто потому, что был счастлив видеть ее и радовался, когда удавалось ей угодить. Хотя и понимал, что им пользуются.

Но иногда Юрия Борисовича брала тоска. И тогда он лежал без сна, смотрел в потолок и видел другое: женщину – крупную, веселую, решительную – в окружении ватаги кругленьких ухоженных ребятишек, которые бегут к нему, виснут на шее, кричат «папа», а она говорит, что папа устал, папа хочет борща, и мяса, и отдыха, а вот когда он поест и отдохнет, они все вместе пойдут гулять с собакой, играть в мяч, смеяться, дурачиться и читать «Веселые картинки».

Юрий Борисович покосился на Риту и понял, что она никогда не будет читать ребенку «Веселые картинки», как делала его мама, которую он обожал. И что у них никогда не будет собаки. И борща она ему не сварит. Он вспомнил о ресторане «Лимпопо», о крупной, веселой и решительной девушке, встал и принялся быстро одеваться. Выяснить у организаторов ралли адрес экипажа «УАЗа» с красными звездами на борту ничего не стоило. Он ехал к Диане домой.

– Доктор, как он? – спросила жена Чабрецова, сжимая рукой ладонь мужа – ту, на которой не хватало одного пальца.

– Держится, – ответил хирург, – мы постоянно контролируем давление и сердечный ритм. Главное, чтобы не началось заражение крови и не наступил отек мозга, ваш супруг получил тяжелую травму черепа.

Валя заплакала. Денис лежал на кровати, бледный, только его широкая грудная клетка поднималась и опускалась в такт дыханию. За окном в свете фонаря тихо падали снежинки.

– Не надо плакать, – продолжил врач, – ваш муж – сильный человек, мы капаем через капельницу антибиотики, рентген показывает сложное положение, но не угрожающее.

Женщина кивнула.

– Вы давно женаты? – спросил врач, чтобы как-то ее отвлечь.

– Шесть лет, – ответила Валентина.

– А дети есть?

– Две девочки. Обе похожи на папу.

– Ну, – сказал хирург, улыбнувшись, – тогда он точно не умрет. Не может же такой мужчина оставить трех своих любимых женщин!

Он повернулся и вышел из палаты. Валя наклонилась и поцеловала мужа в бледную, будто восковую, щеку.

Селедкин чуть не умер от инфаркта, когда в дверь позвонили.

«Люда! Это Люда! – подумал он про себя. – Сейчас Чен откроет дверь, она огреет его кирпичом по голове и спасет меня».

Он продолжал жарить картошку, стараясь сдержать дрожь в руках. Ли Минь вытащил пистолет.

– Иди, открывай, – рявкнул он режиссеру, – но если дернешься и попытаешься убежать, я тебя пристрелю.

Похолодев, Селедкин вытер мокрые руки о кухонное полотенце и поплелся в прихожую.

– Иди, трус, иди, – подгонял его Чен.

Леонид Иванович споткнулся, ушиб большой палец ноги и снова пошел вперед. Он отчаянно боялся, от страха у него перехватывало дыхание.