Чтение онлайн

Я перебирался с одной руины на другую.

Где-то перепрыгивал с борта на борт, где-то брел вброд.

Жалобно вопили чайки. Стоны и скрип перебивали загадочные шорохи. Обломанные мачты, загаженные птицами надстройки, запах смерти и ржавчины, запах отверженности. Наконец, наклонясь к пустому иллюминатору танкера, я увидел под собой лодку. Что там в этом парусиновом пакете? — вспомнил я.

Но спускаться в лодку мне не хотелось.

Я тщательно проверил пистолет и плейер. Я не хотел, чтобы что-то заклинило в деле. Слова, которые знал Юлай, ни в коем случае не должны были дойти до моих ушей. Что бы Юлай ни крикнул своим мощным голосом, я не должен был услышать слов. Это здорово, подумал я, что мне выдали запись Гарри Шледера. “Разве я творил неправду? Разве отнимал молоко у грудных детей? Убивал птиц Бога?”

Когда все кончится, я уйду.

Когда все кончится, я навсегда покину эти края.

Найду домик у озера, как мечтал Беллингер. Откажусь от встреч с людьми. Конечно, если слова–ключи известны только Юлаю, я могу несколько ослабить режим. Ведь протянул старик Беллингер одиннадцать лет, пока о нем вспомнили.

Пискнула чайка.

Донесся издалека рокот мотора.

Удобно устроившись перед пустым иллюминатором, я вынул пистолет, нацепил наушники и включил плейер на полную мощность. Никто меня услышать не мог, а я никого не хотел слышать. “Я чист, чист, чист! Я чист чистотой феникса!”

3

Я видел лодку, видел парусиновый сверток на крашеной банке, видел широкую спину циклопа, наклонившегося над мотором. Упершись ногами в ржавый металлический борт, я двумя руками навел пистолет на Юлая. “Я чист, чист, чист!” Я видел темное пятно на клеенчатой куртке, обрисовывающее очертания левой лопатки. Я решил стрелять именно в пятно. Юлай должен умереть сразу. Он должен упасть и умереть. Он владел тайной слов–ключей, слов–детонаторов, и я не хотел, чтобы он с кем-то поделился этой своей тайной. Даже со мной, черт побери! Я не хотел видеть его лицо, не хотел видеть, как движутся губы.

“Мое имя смрадно более, чем имя жены, сказавшей неправду мужу…”

Я чувствовал бешенство. Я не хотел зависеть от какого-то там циклопа.

Юлай упал после первого выстрела.

Я решил, что мне повезло, но он начал приподниматься, он, наверное, застонал и все силился повернуть голову. “Я чист чистотой феникса!” Я вдруг понял, что испытывал Одиссей, привязанный веревками к мачте, Одиссей, слушавший пение сирен. Их песни были набиты словами–детонаторами. Но Одиссей был привязан. “Господи! Господи! Господи! Господи!” Я боялся, что заклинит плейер или откажет пистолет. И добил Юлая тремя выстрелами в голову.

Писк чаек.

Запах ржавчины, гнили, разложения. Шлепки и шипение волн.

Циклоп лежал на дне лодки. Таинственная комбинация слов умерла вместе с ним. Я не чувствовал больше ни тревоги, ни злобы, ни даже страха, только усталость. И уж нисколько я не жалел Юлая. Он делал свою работу. Все мы рано или поздно платим за риск.

Примерившись, я спрыгнул с танкера в лодку и выбросил за борт парусиновый сверток. Я не хотел знать, что в нем. Нелегко его будет отыскать на грязном дне. Туда же, в мутную воду, последовали пистолет с наушниками. Потом я сбросил с танкера обрывки проводов и пару тяжелых ржавых болванок. Привязывая болванки к телу циклопа, я старался не смотреть на его лицо.

Остались две лодки.

Я просто вывинтил кормовые пробки у каждой

Достаточно, если они затонут здесь. Никто их не найдет.

Закурив, я снова поднялся на борт танкера. Конечно, я убил Юлая Но я понимал, что приговор остается в силе. И я понимал, что теперь должен бояться всех — полиции, доктора Хэссопа, алхимиков. Теперь я должен ограничить свой словарный запас, не читать незнакомых книг, не перечитывать уже прочитанное, отмахиваться от газет. Все в мире полно меняющихся неожиданных сочетаний. Я должен отказаться от телевизора, от радиоприемника, не допускать встреч с незнакомыми людьми.

Приговоренный, я курил и смотрел на колеблющуюся под бортом воду.

Утренний океан лежал передо мной темный, бесплотный, только на востоке, под облаками, клубящимися над темным пространством, уже пылала узкая полоска. На нее было больно смотреть. Ее чистота резала глаза, томила, жгла душу. “Господи! Господи Господи! Господи!” Чего я хочу на самом деле? Взбежать наконец по холму? Коснуться небесной синевы9

К черту! — сказал я себе.

Время беседы с Богом еще не наступило, тянется спор с Дьяволом.

Я встал и сплюнул за борт. Хватит, Эл. Ты сошел с ума. Какие такие беседы с Богом? Глянув на темную воду, все еще пускавшую пузыри, я медленно побрел по ржавой наклонной палубе танкера Мне предстоял долгий день за рулем машины. Я не знал, продлится ли еще мой отпуск или он уже кончился, но Юлай меня не убедил. Душа ныла, это так, но тело было готово к действиям.

1991

Кипр. 15 июля 1085 года до н. э.

…Уну–Амон, торговец, отправленный Хирхором, верховным жрецом отца богов Амона, в Финикию закупать лес для закладки новой священной барки, с отвращением пил горькое кипрское пиво и время от времени молитвенно складывал руки на груди, при этом его круглая, коротко стриженная голова непроизвольно дергалась — следствие глубокой раны, полученной в стычке с разбойниками где-то под Танисом. Сирийское море набегало на плоские песчаные берега, занимало все окна деревянного дворца и весь горизонт, нагоняло тоску своим смутным немолчным гулом.

Уну–Амон, торговец, доверенный человек Хирхора, был пьян.

“Я брожу по улицам, от меня несет пивом, — горько думал он. — Запах пива отдаляет от меня людей и отдает мою душу на погибель. Я подобен сломанному рулю, наосу без бога, дому без хлеба и с шатающейся стеной. Люди бегут от меня, мой вид наносит им раны. Удались от пива, несчастный Уну–Амон, забудь про горький напиток тилку!..”

Так он думал, пил пиво и клял судьбу.

“Я научился страдать, — клял он судьбу. — Я научился петь под флейту и под аккомпанемент гуслей. Я научился сидеть с девицами, умащенный, с гирляндой на шее. Я колочу себя по жирному животу, переваливаюсь, как гусь, а потом падаю в грязь…”

Уну–Амон страдал.

Снабженный идолом Амона путевого и верительными грамотами к Смендесу, захватившему власть над севером Египта и назвавшемуся гордо Несубанебдедом, Уну–Амон давно не имел ни указанных выше грамот, ни самого идола. А Египет, ввергнутый в смуту, пугал его. Разбойники на море и разбойники на суше пугали его. Пугали мор, болезни, пустыни, внезапные смерчи над тихими островами и водяные столбы, разрушающиеся над прибрежными скалами.