Чтение онлайн

— Цеппелин, — произнес он мрачно.

Этой же ночью меня разбудил звонок телефона и мне сообщили о взрыве подземного хода и железнодорожного моста в графстве Кент. Я едва успел передать сообщение соответствующим инстанциям, как снова раздался звонок телефона и мне объявили, что оба предыдущие сообщения — попросту измышления возбужденных умов. Подобные инциденты ясно показывают, какое настроение царило среди большинства из нас в эти первые страшные дни.

Кто помнит сейчас лихорадочное состояние, охватившее всех в первые дни войны? Толпы народа у помещений, где происходил набор рекрутов, добровольцы, шагающие по улицам в штатском платье и отправляющиеся на вокзалы без торжественных проводов, хотя это и был цвет наших войск и многим из них не суждено было больше вернуться домой; солдаты, располагавшиеся лагерем почти на самой Виктория-стрит (одна из центральных улиц Лондона), яркие краски плакатов, объявлявших рекрутский набор, и нелепые призывы к населению «делать свое дело, как обычно», молчание в автобусах, нарушавшееся лишь паникой, возникавшей в ожидании налета цеппелина при каждой вспышке огня из выхлопной трубы автомобиля. Кто помнит теперь все смехотворные предсказания и прогнозы мнимых экспертов и знатоков или некоторых банкиров, утверждавших, что война продолжится не более шести месяцев, так как ни одна из воюющих стран не будет в состоянии выдержать дольше финансового напряжения, требуемого войной? Мы даже забыли осаду и наступление, которым подвергались магазины съестных припасов, и как страх того, что надвигается продовольственный кризис, охватил население. Можно было наблюдать, как пожилые господа в тревоге за завтрашний день закапывали в полночь в своих садах коробки печенья из страха, что соседи донесут на них судебным властям.

Я думаю, что все это свидетельствовало о патологическом состоянии, которому были особенно подвержены пожилые люди. «Болезнь» эта не побуждала, однако, своих жертв трудиться на пользу отечества, так как большинство из них ничего почти не делало в этом направлении. В предвоенные дни припадки этой болезни были еще сравнительно легкими. Тогда больные серьезно рассказывали друг другу, как на одном официальном обеде они вдруг привели в смятение подававшего им метрдотеля вопросом, в какой пункт ему приказано явиться в момент десанта германских завоевателей, и как застигнутый врасплох официант сразу вытягивался в струнку и отвечал: «В Портсмут».

Говорили шепотом о тайных ночных визитах германских самолетов в Южном Уэльсе, о таинственных прогулках каких-то деревянного вида господ с квадратными головами, изъяснявшихся на гортанном наречии, нанимавших лошадей в восточных районах Англии и проявлявших нездоровое любопытство ко всем скотным дворам и конюшням ферм, встречавшихся им на пути.

Я помню, как премьер-министр Асквит, бывший в то же время талантливым адвокатом, утверждал, что согласно всем произведенным проверкам, дозволенным законом, ни одно событие не было установлено с такой точностью, как переход через Англию огромного русского экспедиционного корпуса, направлявшегося в подкрепление западного фронта. «Свидетели-очевидцы» описывали высадку этих войск в Лейте, Абердине и Глазго. Говорили, что видели своими глазами, как русские отряхивали снег с сапог и хриплыми голосами требовали водки на перроне вокзала в Карлейле и Бервик-он-Твид; как они забили рублями телефон-автомат в Дэрхеме; как четверо из них поселились на квартире у одной дамы в Крю, и та рассказывала, сколько хлопот ей стоило удовлетворять их славянский аппетит. Оставалось только предоставить свободу распространению этой легенды в надежде, что она дойдет до неприятеля и произведет на него ошеломляющее впечатление. Я не раз задавался вопросом, не была ли эта легенда создана каким-нибудь скромным патриотом, надеявшимся поддержать ею мужество и поднять угнетенное настроение своих соотечественников, если только, как говорили впоследствии, она не была результатом впечатления, произведенного странной формой и галльским наречием военных разведчиков горной Шотландии (ловат-скауты).

С 1914 по 1918 г. Особый отдел и Управление уголовного розыска при Скотланд-ярде работали совместно и почти исключительно на войну. Группа сыщиков Скотланд-ярда в 550 человек была послана во Францию для пополнения рядов «Интеллидженс сервис». Из этой группы образовалось ядро, впоследствии развившееся в чрезвычайно важную самостоятельную организацию полиции разведки, которой вменялся в обязанность надзор за путешественниками в различных портах, а также контрразведка на линиях связи.

Некоторые из этих детективов были произведены в офицеры, а после перемирия они снова охотно вернулись к выполнению своих обязанностей в качестве работников тайной полиции. На одного из них, которому в мирное время была поручена слежка и розыск торговцев белыми рабынями, была теперь возложена ответственная задача охраны главнокомандующего британской армией.

Все сотрудники работали каждый день сверхурочно, и все же непрекращающийся поток корреспонденции грозил окончательно затопить их.

В эти первые месяцы никто из нас не уходил из канцелярии раньше полуночи. Если бы все обращавшиеся к нам с жалобами лица могли понять, что в военное время надо уметь терпеливо переносить некоторые трудности, они значительно облегчили бы возложенную на нас задачу.

В первое время войны было чрезвычайно трудно ладить с американскими туристами. Они не только осаждала свое посольство, но приходили и ко мне с жалобами на оскорбительные приемы допроса, примененные к ним при въезде в наши порты. Эти господа и дамы не хотели считаться с условиями военного времени и не могли понять, что война создает неудобства и для граждан нейтральной страны, даже если они готовы широко оплачивать свой комфорт. Мои подчиненные решились погрешить до некоторой степени против истины, когда открыли, что наилучшим способом успокоения этих туристов были слова: «Знаете ли, вы первый американец, жалующийся на неудобства, на которые вы нам указываете. Ваши соотечественники всегда понимали наши затруднения и охотно с ними считались». Этим способом всегда удавалось смягчить настроение самых непримиримых, которые, почувствовав себя обязанными оберегать свою репутацию в чужой стране, старались показать себя в наилучшем свете. Но, когда мы благополучно сплавили первый поток туристов на ту сторону Атлантического океана, я нашел среди американцев, занимавших и не занимавших официальные посты, немало лиц, помогавших мне во многих случаях. С некоторыми я подружился. Искушение привлечь к себе симпатии в Англии путем выражения англофильских чувств было, по-видимому, в некоторых случаях очень велико. Тем не менее, хотя я и был коротко знаком с американскими должностными лицами, я ни разу не заметил, чтобы кто-нибудь из них переступил границу сдержанности, обязательной для всякого должностного лица нейтрального государства. Известие, что США вступают в войну на стороне союзников, оказало на многих из них действие, подобное открытию предохранительного клапана.

Многие англичане думали, что как только США начнут присылать своих штабных офицеров, те не захотят признать нашего опыта, а, наоборот, постараются поставить нас под свою опеку. Но они, безусловно, ошиблись. Отношение американских офицеров вполне соответствовало здравому смыслу. Мы заплатили за приобретенный нами опыт долгими годами тяжелого труда и были готовы поделиться этим опытом с нашими новыми союзниками. Они же, со своей стороны, пришли учиться всему, чему мы могли их научить; прекрасные ученики, они сами скоро стали проявлять инициативу.

Я не могу не упомянуть и об американских журналистах. В некоторых английских официальных кругах существовала традиция, заставлявшая бояться журналистов, так как полагали, что их обостренная способность постоянно что-то доказывать и аргументировать может побудить их открывать рот даже тогда, когда они сами хотели бы держать язык за зубами. Я всегда считал, что самый лучший способ избежать этой опасности состоял в полной откровенности с ними. Прежде всего надо было изложить им вопрос так, чтобы они могли его правильно понять, а затем установить, что можно опубликовать. Я не знал ни одного американского журналиста, который вышел бы из границ, которых он обещал держаться. Если же было необходимо предать что-либо гласности, они никогда не жалели на это трудов. Нет никакого сомнения, что европейские корреспонденты крупных американских газет всегда подбирались самым тщательным образом. Меня всегда удивляла их осведомленность в области международных вопросов, равно как и их способность предвидеть события.

В начале войны мне часто приходилось иметь дело с весьма странными личностями. Однажды утром я узнал, что какой-то американец гигантского роста остановился в гостинице «Карлтон» и заявил о своем намерении купить яхту, чтобы отправиться в гости к кайзеру. Я пригласил его в свою канцелярию и с удивлением увидел человека чрезвычайно внушительных размеров: он был выше 6 футов ростом и, наверно, весил не менее 100 килограммов. Стоя у моего стола, он смотрел на меня, не снимая шляпы с головы и не переставая жевать потухшую сигару.

— Не угодно ли вам снять вашу шляпу и присесть? — сказал я ему.

— Я предпочитаю стоять.

— В этой комнате курить не полагается.

— Я не курю, — отвечал он сквозь зубы, не выпуская изо рта сигары.

— Мне передавали, что вы собираетесь купить яхту. Можно узнать для каких целей?

— Это мое, а не ваше дело.

В этот момент один из моих коллег, человек сложения и силы почти равных моему собеседнику, вырос во весь свой рост перед нами, полагая, что наш посетитель таит какие-то злые умыслы. И действительно, с момента прихода он не переставал хмурить брови, и, по-видимому, было бесполезно предлагать ему какие-либо вопросы. Я предложил ему вернуться к себе в гостиницу и не выходить оттуда. В тот же вечер американское посольство получило телеграмму, сообщавшую, что один крупный американский богач, психически не совсем здоровый, бывший у себя дома под медицинским надзором, скрылся и отплыл на пароходе в Ливерпуль. Это и был мой знакомый с сигарой. Посольство запросило меня, не найду ли я возможным вернуть его семье, которая ожидала его по другую сторону океана. Убедить его уехать по собственному желанию казалось безнадежным делом. Я попытался через одного весьма вежливого инспектора попросить его срочно явиться ко мне. Инспектору я посоветовал принять в разговоре с американцем самый таинственный вид, будто мне предстоит передать одно весьма важное, касающееся его сообщение. К моему удивлению, он тотчас же явился на мое приглашение, и на этот раз я уже не применял никаких особо вежливых приемов. Уверившись, что все двери были крепко закрыты, я сказал ему самым серьезным образом: «Я пригласил вас, чтобы предупредить, пока еще есть время. Не обращайтесь ко мне ни с какими вопросами, но если вы благоразумны, вы исполните в точности то, что я вам скажу. Завтра утром пароход отправляется в Нью-Йорк. Не раздумывайте долго, сейчас же берите билет и уезжайте. Вам нельзя терять времени. Уезжайте завтра, иначе будет слишком поздно».

Он пристально посмотрел на меня и вышел из комнаты, не сказав ни слова. Через два часа я узнал, что он вернулся к себе в гостиницу, чтобы уплатить свой счет, и уехал, не взяв с собой никакого багажа. Депеша из Ливерпуля уведомила меня, что он уже находится на пароходе, взял билет и заперся в своей каюте. Мы узнали впоследствии о его приезде в Нью-Йорк. Его вещи были высланы ему тотчас же после его отъезда.

В другой раз мой коллега счел нужным вмешаться. Я вызвал к себе мужчину средних лет по делу, не представлявшему особой важности. Это был человек свирепого вида. Как только я начал допрос, он уставился на меня в упор и не отвечал ни слова. Я повторил свой вопрос и увидел, что он опустил в карман руку, собираясь как будто вынуть оттуда, как нам показалось, револьвер. Мой коллега собирался уже накинуться на него, когда из кармана показался предмет, возбудивший наши подозрения: это был своеобразный маленький телефонный аппарат, посетитель поставил его ко мне на стол и приложил трубку к уху. Оказалось, что он был совершенно глухим. Тень улыбки проскользнула по его суровому лицу, когда он понял нашу ошибку.

Вскоре после объявления войны почти все общественные деятели, речи которых печатались в газетах, получали письма на иностранном языке, содержавшие оскорбительные выпады по отношению к англичанам и восторженные похвалы немцам, которые, по мнению автора этих писем, являлись избранниками божьими, посланными провидением, чтобы потопить нас. Грубость и тщеславие, бившие в глаза в этих письмах, носили на себе, тем не менее, оттенок эрудиции. Видно было, что автор их поглотил огромное количество литературы.