Чтение онлайн

Лиза посерьезнела:

— Лев, а так ли нужно на сей раз ехать? Ради чего?

— Ради Отчизны.

Елизавета больше не задавала вопросов. А Лев Сапега вскоре вернулся в свой кабинет и на латыни стал писать письмо королю Сигизмунду. Почему на латыни? Король, как известно, воспитывался в Стокгольме, приехал в Польшу уже взрослым и свободно говорить на языке своих подданных так и не научился. А вот латынью король владел прекрасно…

Послание Сапеги к Его Величеству было полно тревоги. Канцлер сообщал королю, что регент Швеции герцог Карл не бездействует, а «старается очень о себе», но польский король может также позаботиться о том, чтобы привлечь русских на свою сторону…

Через месяц в Москве царь Борис Годунов обсуждал с думным дьяком Посольского приказа Василием Яковлевичем Щелкаловым вопрос о том, давать ли грамоту, гарантирующую неприкосновенность на Руси, послу Речи Посполитой Льву Ивановичу Сапеге и членам его Великого посольства.

Если Афанасия Власьева Борис Годунов принимал в постели, то с главой Посольского приказа Щелкаловым встретился, несмотря на недуг, сидя на троне в Грановитой палате. Так как Годунов не доверял Василию Яковлевичу, то не хотел показывать, насколько слаб и болен. Пусть считает, что царь в прямом смысле слова твердо на троне сидит.

Внимательно взглянув Щелкалову в глаза, царь поинтересовался его мнением

— Что скажешь, думный дьяк? Пускать ли посольство польское в Москву?

Царь пристально смотрел на Василия Яковлевича и сожалел о том, что так надолго задержался в империи Габсбургов верный холоп государев Афонька Власьев, и приходится иметь дело со Щелкаловым, к которому у него нет доверия.

Именно потому, что вышел из доверия дьяк, царь к нему и особого уважения не высказывал. Так что Василию Яковлевичу пришлось докладывать стоя. Сообщение о русско-польских отношениях он начал неожиданно:

— Свеи соблюдения условий Тявзинского мира требуют. Того мира, что мы еще не признали. Они русским купцам ездить за границу запрещают. Утверждают, будто даже посольства наши должны только на шведских судах в Данию, Любек, Нидерланды плыть. Об отдаче свеями Нарвы теперь и речи нет. Вот как отблагодарили нас за то, что мы их кавалерию к Нарве пропустили!

— То мне всё ведомо, — недовольно прервал его царь. — Что с поляками делать?

Недовольство царя было вызвано тем, что в словах дьяка Щелкалова ему почудился скрытый упрек: ошибка вышла и в том ты, Борис, виноват.

— Если с поляками замириться, то и шведы, быть может, покладистее станут, — ответил на прямой вопрос дьяк Посольского приказа.

— А не пора ли перед тем, как с поляками переговоры начать, их немного попугать? Объяснить, что ливонское дворянство захочет королем Ливонии не Сигизмунда и не Карла, а принца Густава увидеть?

Пожилой дьяк уже устал стоять, подумал: «Больно гордый Бориска стал. Было время, когда предо мной, в кресле сидящем, сам стоял, а теперь не может даже лавку предложить. Ишь вознесся! Ну ничего, придет время — Гришка Отрепьев тебе крови попортит!»

Дьяку действительно было обидно, что приходится стоять: для очень старого человека это было непросто. И раздражение сказалось на его поведении. Василий Яковлевич сказал с чуть заметной улыбкой:

— Принцем Густавом, полагаю, поляков не запугать. Змею пригрел на Руси неразумный Афонька Власьев.

— Что?!

— Принц просил купца Меллера в Ригу колпак отвезти. Меллер колпак вскрыл, нашел внутри письмо Густава Сигизмунду.

Горделиво стоял Василий Щелкалов перед царем, как победитель стоял. Понимал: после того, что поведал дьяк Посольского приказа, великий государь Иван Васильевич велел бы этого бастарда Густава схватить, да на глазах развратной девки его Катьки в клетку с медведем бросить. Чтобы растерзал его злой Топтыгин! Или приказал бы привязать руки и ноги принца к жерди и зажарить на вертеле, как кабана. Или… Да мало ли — большой затейник был царь Иван, за что Грозным его и прозвали. А Катьку бы отдал стрельцам на забаву, да еще при условии, чтобы униженно благодарила слуг государевых за царскую милость, за то, что по воле великого государя ее не колесовали, а лишь публичной девкой сделали. Заодно царь Иван Васильевич и Власьева бы приказал казнить.

Интересно, что теперь решит царь Борис Годунов? Прикажет принца в Сибирь, с глаз долой отослать? Или медленно действующим ядом отравить? Однако, не орёл, царь Борис, не орел! Ну, что скажешь, Борис Федорович?

Царь вздохнул. Внимательно посмотрел с трона на думного дьяка:

— Вот, что ты государю своему с улыбкой говоришь!

И глянул на него так, как смотрел на провинившихся сам государь Иван Васильевич Грозный. Тут же напряглись, ожидая приказа, дежурные стольники. Не нашелся, что сказать думный дьяк, ибо страх объял его. Теперь уже не только больные ноги тревожили Василия Щелкалова, он ощутил внезапную и очень острую потребность сходить по нужде.

«Я погиб!» — подумал думный дьяк. Поздно вспомнил он — из-за гордыни своей, что, хотя Борис и не так царственно гневлив, как покойный Иван Васильевич, но государь — законный, всероссийским Земским собором избранный. И теперь ждал дьяк, как государь всея Руси покарает его. Сошлет ли в Сибирь, в дикие глухие места? Пострижет в монахи? Или все-таки осмелится казнить?

Пауза затягивалась. Щелкалов думал про себя: «Ну, хоть не молчи. Скажи же что-нибудь!». Любое решение казалось дьяку менее страшным, чем это печальное ожидание.

А Борис Годунов расслабленно сидел на троне и молчал. Знал бы глава Посольского приказа, о чем думал государь в этот момент: «Опять сердце заболело. В очень неподходящий момент. Лекаря что ли кликнуть? Нет, нельзя. Щелкалов — враг, он не должен видеть, насколько я слаб. Не должен. Может, боль пройдет?»

Но дьяк не знал, о чем думал его повелитель. И испытывал все больший страх. Казалось, скоро у него начнут подкашиваться ноги.

Прошло несколько томительных минут. Наконец, государь всея Руси устало произнес:

— Значит, писал письмо королевич Густав своему брату королю Сигизмунду? Что же, понимаю, почему писал — неведомо ему собственное будущее. То, что он так себя повел, моя промашка, надо было раньше принца землями наделить, тогда бы мне верен был. Собирался я о том указ написать, да не успел. А польскому канцлеру Льву Сапеге грамоту, обеспечивающую безопасность, тебе надлежит выдать. Можешь идти!

На негнущихся ногах дьяк Щелкалов вышел из Грановитой палаты и поспешил к ближайшему нужнику…

Только после ухода главы Посольского приказа царь поманил рукой дежурного стольника и, когда тот подошел ближе, повелел позвать находившегося в тот день в Кремле доктора Хильшениуса…

Тогдашнее польское воеводство можно территориально сравнить с областью, которая делилась на районы-староства. — Прим. авторов.

Елизавета родила мужу четверых детей при нескольких неудачных родах. — Прим. авторов.