Чтение онлайн

— Не помню. Я за модой никогда не гонялся. И денег на такие штучки у меня никогда не было, — ответил Леший не очень вежливо. На нем полный «залазный» комплект бывшего спецподразделения «Тоннель» — герметичный непромокаемый комбез, короткие сапожки, газоанализатор, сканер пустот, на боку двадцатизарядный «стечкин», на голове камуфляжная каска с амортизатором, смягчающим удары.

Его группа экипирована точно так же и полностью готова к спуску, ждет команды. Опытный Рудин скрывает предстартовый мандраж, Коля Тамбовцев на нервной почве то и дело зевает и подозрительно косится на темный провал коллектора. «У нас еще до старта четырнадцать минут…» Лирические отступления в такие минуты совсем ни к чему.

— А я вот хорошо помню, да… — продолжал Лев Николаевич. — Мне до сих пор нравятся «кассетники». Честная техника. Ничего не подправишь, не приукрасишь, не соврешь. А соврешь — это тут же вылезет. Сейчас такой аппарат трудно найти. А вот «цифру» я не люблю…

Он протянул камеру Лешему, глянул как-то по-особенному: испытующе, подозрительно — будто взглядом прожег тело и заглянул в душу.

— Держи. Точно такой «Самсунг» я отдал твоим дружкам. И, как говорится, с концами. Надеюсь, с этим экземпляром все будет по-другому.

Леший взял камеру, тоже взвесил в руке, — можно было подумать, он разобьет ее о голову Льва Николаевича. Нет, не разбил. Небрежно сунул в рюкзак.

— Там люди погибли. А на камеру твою мне насрать.

Он обернулся к своим.

— Пошли, хлопцы, времени нет.

Рудин и Тамбовцев послушно двинулись в сторону коллектора.

— Может, погибли, а может, и не факт, — спокойно проговорил им в спину Лев Николаевич.

Леший повернулся:

— Что?!

Лев Николаевич скорбно кивнул:

— Мы вот недавно сигнал с их рации поймали. Уверенный сигнал, ни с каким другим не перепутаешь. Так что, вполне возможно, люди твои живы-здоровы, тебя дожидаются. А ты тут волну гонишь…

И снова тот же прожигающий взгляд.

Леший постучал себя пальцем по лбу, точнее, по срезу каски.

— На третьем горизонте больше четырех дней никто не выдержит! Не п…ди, если не знаешь!

Брови насуплены, желваки перекатываются на скулах. Леший разозлен. Лучше бы Льву Николаевичу распрощаться с ним побыстрей, не испытывать судьбу. Но он как будто ничего не замечает.

— Слушай, Алексей, я человек конкретный. И недоверчивый. Когда за меня на юбилее хвалебные тосты поднимают, я не верю, наоборот, думаю: чего они от меня хотят со своими подходцами? Я только фактам верю. А сигнал с рации — это факт.

— И что?

— Не знаю, — честно сказал Лев Николаевич. — Я раньше одно предположил, потом проработал вопрос — вроде не стыкуется. Поэтому просто сообщаю тебе этот факт.

Лев Николаевич раздвинул губы в улыбке:

— П…жу себе потихоньку, как ты только что метко выразился. Ты там внизу зафиксируй их… Ну, то, что осталось… А мы тебя ждать будем. И здесь, и на Сивцевом, и по всей Москве. Да что Москва — по всему миру!

Леший ничего на это не ответил. Ровненько прошел по балке, перекинутой через провал в грунте, на пятках спустился в промоину и исчез в темноте. Рудин и Ринго, увешанные снаряжением, потянулись за ним. В синеватом свете фонарей они похожи на первых космонавтов на Луне.

— Да убери, б…дь, свой прожектор! — крикнул на прощанье Тамбовцев.

— Звоните почаще, не забывайте! — почти весело ответил Лев Николаевич.

По его знаку лучи фонарей погасли. И наступила тьма.

На перепаде в полтора метра Ринго упал, отбил копчик и вывалялся в говне. Отлично. Леший даже не выругался и пальцем не тронул этого рас…яя. Но наушники с плеером отобрал. В наушниках жизнерадостно журчал рок-н-ролл. А может, рэп. Леший в этом ни шиша не понимал. Ну как, думал он, как можно спускаться в минус, слушая какую-то х…ню?!

Нет, все нормально. Снаряжение цело — и ладно. Леший настраивал себя на позитив. О да. Если идешь с таким, как Ринго, это просто необходимо. Как наличие «самоспаса», например.

Неглинку прошли.

И «Лечебные грязи», и «Бродвей».

Еще через три перепада откроется прямая дорога на «Бухенвальд».

Леший без всякого глубиномера знает, на каком горизонте находится. По внутренним ощущениям. На минус десяти начинает закладывать уши. Где-то на минус пятидесяти немеют кончики пальцев, приходится растирать их о ладони… В этот раз он почувствовал что-то еще. Будто на какой-то миг из-под ног убрали опору. Короткий-короткий миг, миллисекунда. И звук. Далекий, глубокий, на пределе слышимости, который он услышал скорее животом, чем ушами.

— Ты слышал, Рудь?

— Нет. А что? — Рудин враз напрягся, уставился на него. — Что я должен был слышать?

— Ничего, — сказал Леший. — А ты, Ринго, слышал?

— Что?

— Что, что, — буркнул Леший. — Новую песню Леннона-Маккартни, б…дь.

— А? Какую песню? Я ничего не слышал, Леший. Что случилось?

— Топай, не болтай.

После метрового перепада (прошли без происшествий) — отдых. Температура упала до плюс пяти, дышать почти нечем. Глоток коньяку. На службе он никогда такого не позволял. Почти никогда. Теперь, когда они свободные люди свободной страны — другое дело. Надо отдохнуть, прийти в себя. Оставили включенным один фонарь, надели на него пластиковый стакан, чтобы не слепил глаза, — «диггерский интим».

— Что ты думаешь про этот сигнал, который они поймали? — как бы между прочим поинтересовался Тамбовцев. Видно было, что этот вопрос не давал ему покоя, хотя спросить он решился только сейчас. — Это ведь Палец был? Или все это вранье?

— Вранье, — сказал Леший. — Николаевич на понт берет. Палец мертв, и никакого сигнала быть не могло.

— А зачем ему это? Николаевичу, в смысле? Он умный мужик, в загробную жизнь не верит…

— Боится, что оставим его с носом.

Помолчали. Тамбовцев несколько раз шмыгнул носом. Своим безукоризненно прямым чувствительным носом.

— А кто-то другой мог взять рацию?

«Боится, — подумал Леший. — Это тебе не песенки всякие слушать…»

— Нет.

— Почему?

— Дети в такие места не забираются. А если диггер — он бы не включил чужую рацию.

— Почему не включил?

— Твою мать, Коля. Потому что чужая. Потому что он диггер, а не рокер с дурацкой косичкой. Потому что если он еще раз сунется в это место, его грохнут. Понятно?

— А-а, — сказал Тамбовцев.

Хотя наверняка ничего он не понял. Потому что в отряде проходил меньше года, потому что ушел в торговлю, потому что отпустил усики и косичку, потому что моет голову каждый день, пользуется дезодорантом за пятьдесят долларов и говна в своей жизни по-настоящему еще не нюхал.

Ну, а если честно… Леший тоже мало что понимал. И хрен с ним. Да, его это известие насторожило. Рации сами по себе не включаются. А на третьем уровне некому их включать. И если все же включили… Он чувствовал здесь какой-то напряг, возможную опасность. Просто сосредоточиваться на этом, гадать: а что это было? — нет ни смысла, ни желания. Впереди тяжелая работа, ему и так о многом приходится думать. В конце концов, они ведь идут туда — значит, все и увидят!

Перед спуском в «Бухенвальд» это еще раз повторилось: миллисекундная «воздушная яма» — и далекий гул. Рудь и даже Ринго опять ничего не услышали, не почувствовали. А ведь они боялись, нервничали, у них нервы на пределе. Должны были почувствовать.