Чтение онлайн

Шагая с осторожностью — все-таки он был в шести метрах от земли, — капитан прошел к люку аварийного выхода на крыло — единственной в самолете двери, снабженной устройством для экстренного открывания снаружи. В люке был маленький иллюминатор, лишенный шторки, и капитан попытался заглянуть внутрь, стараясь рассмотреть хоть что-нибудь сквозь толстое двойное стекло, усеянное бисеринками конденсата, однако не увидел ничего, кроме темноты.

«Там, внутри, должно быть, духота, как в боксовом респираторе», — подумал Наварро.

Почему они не зовут на помощь? Почему изнутри не доносится ни звука? Если не было разгерметизации, значит, в самолете сохраняется повышенное давление. Пассажиры уже должны испытывать нехватку кислорода.

Не снимая огнестойких перчаток, капитан вдавил внутрь две красные заслонки и высвободил из углубления дверную ручку. Повернул ее по стрелке, нарисованной на люке, почти на сто восемьдесят градусов. Потянул на себя. Люку полагалось выскочить вперед, тем не менее он не сдвинулся с места. Капитан потянул еще раз, хотя уже понял, что его усилия напрасны, — люк не подался ни на миллиметр. Ни в каком случае он не мог быть блокирован изнутри. Значит, заклинило ручку. Или что-то удерживало люк с той стороны, не давая ему открыться.

Капитан вернулся по крылу к лестнице и увидел вдали вращающийся оранжевый огонь — к самолету от здания терминала двигалась электротележка. Когда экипаж приблизился, капитан разглядел сидевших в нем людей в синих блейзерах — агентов УТБ, Управления транспортной безопасности.

— Ну пошло-поехало, — пробормотал Наварро и начал спускаться по лестнице.

Агентов было пятеро. Все по очереди представились, но капитан не стал утруждаться, пытаясь запомнить их фамилии. Он прибыл к самолету с пожарными автомобилями и пеногенераторами, они — с ноутбуками и коммуникаторами. Какое-то время капитан просто стоял и слушал, как агенты говорят в свои устройства и перебрасываются между собой репликами:

— Нужно крепко подумать, прежде чем будоражить Министерство внутренней безопасности. Дождь из дерьма никому не нужен.

— Мы даже не знаем, с чем имеем дело. Если забить в колокола и вызвать сюда истребители с военно-воздушной базы Отис, можно поднять панику по всему восточному побережью.

— Если там действительно бомба, они ждали до самого последнего момента.

— Может, они хотели взорвать ее непосредственно на американской земле?

— Не исключено, они только изображают из себя мертвых. Не выходят на связь. Подманивают нас поближе. Ждут появления прессы.

Один агент читал с дисплея коммуникатора:

— Самолет прилетел из берлинского аэропорта Тегель.

Второй говорил в свой:

— Мне нужен человек в аэропорту в Германии, который шпрехает по-английски. Мы хотим знать, не заметили ли они там чего-нибудь подозрительного, каких-либо нарушений системы безопасности. Также меня интересует, как у них строится процедура проверки багажа.

Третий приказал:

— Проверьте план полета и еще раз пройдитесь по списку пассажиров. Да, снова по всем фамилиям, без исключений. И на этот раз обратите внимание на вариативные написания.

— Есть, получил, — сказал четвертый и начал зачитывать с дисплея коммуникатора: — Бортовой регистрационный знак N323RG. Боинг 777-200LR. Последнюю транзитную проверку прошел четыре дня назад в аэропорту Атланта-Хартсфилд. Заменена сносившаяся заслонка в реверсере тяги левого двигателя и изношенная втулка подшипника в правом. Ремонт вмятины на каретке левого хвостового внутреннего закрылка отложен — не вписывался в график движения. В итоге выдана медицинская справка: самолет практически здоров.

— «Три семерки» — это ведь недавнее приобретение компании, правильно? Они добавились к флоту «Реджис» год-два назад.

— Максимальная пассажировместимость — триста один. В этом рейсе на борту двести десять человек. Сто девяносто девять пассажиров, два пилота, девять членов экипажа.

— Безбилетники? — Имелись в виду младенцы.

— По данным, которые у меня, — ни одного.

— Классическая тактика, — гнул свое агент, выдвинувший версию теракта. — Организовать нарушение порядка, дождаться тех, кто откликнется первым, собрать аудиторию для максимального эффекта и — рвануть.

— Если так, мы уже мертвы.

Агенты переглянулись. Чувствовалось, что им не по себе.

— Нужно отогнать спасательные машины. И, кстати, что за дурак топтался там на крыле?

Капитан Наварро выдвинулся вперед, удивив их ответом:

— Это был я.

— А-а… Ну ладно. — Агент кашлянул в кулак. — Это разрешается только техническому персоналу, капитан. Правила ФАУ.

— Я их знаю.

— Ну? И что вы там видели? Рассмотрели хоть что-нибудь?

— Ничего, — ответил Наварро. — Ничего не видел, ничего не слышал. Шторки всех иллюминаторов опущены.

— Вы говорите, опущены? Все?

— Все.

— Вы пробовали открыть люк над крылом?

— В общем, да.

— И что?

— Его заклинило.

— Заклинило? Это невозможно.

— Заклинило, — повторил капитан, выказывая перед этими пятью агентами еще больше выдержки, чем того требовало общение с его собственными детьми.

Старший отошел в сторону, чтобы поговорить по коммуникатору. Капитан Наварро посмотрел на остальных.

— Так что мы собираемся здесь делать?

— Вот мы и ждем, чтобы это понять.

— Ждем? Вы знаете, сколько пассажиров на борту? И сколько раз они уже позвонили по девять-один-один.

Один из агентов покачал головой.

— С этого самолета на девять-один-один еще не поступило ни одного звонка.

— До сих пор ни одного? — переспросил капитан Наварро.

— На сто девяносто девять человек — ноль звонков, — сказал другой агент. — Это плохо.

— Это очень плохо.

Капитан Наварро в изумлении уставился на них.

— Мы должны что-то сделать, и немедленно. Я не собираюсь ждать разрешения на то, чтобы схватить топор и начать крушить окна, если за ними умирают люди. В этом самолете нет воздуха.

Старший агент оторвался от разговора по коммуникатору:

— Резак уже везут. Будем вскрывать самолет.

Чесапикский залив, черный и пенный в этот поздний час…

В застекленном патио большого дома, оседлавшего живописный утес, что высится над заливом, в специально сконструированном инвалидном кресле вольно сидел мужчина. Для его удобства — и для вящей скромности — лампы были притушены. Промышленные термостаты, коих только в этом помещении было три штуки, поддерживали необходимую температуру — ровно семнадцать градусов. Тихо играла музыка Стравинского. «Весна священная», изливавшаяся из скрытых динамиков, призвана была заглушить неустанное шух-шух-шух насоса диализной установки.