Чтение онлайн

— То есть, — сказал Хакенберг, взглянув на Боттенлаубена, — это также значит, что этот прапорщик, — он указал на меня, — должен будет взять штандарт, если первый, — указывая на Хайстера, — скажем, куда-то денется.

— Совершенно верно, — ответил Боттенлаубен.

Должен признать, что у меня возникло очень странное чувство, когда Хакенберг вдруг заговорил о неких обстоятельствах, при которых я мог бы нести штандарт. Внезапно я понял, что и сам об этом думал, но не хотел себе признаваться. И когда Хакенберг сказал о такой возможности, я уже знал, что думал об этом раньше. Хакенберг повернулся ко мне.

— Ты хочешь нести штандарт? — спросил он.

В тот момент я не знал, что на это ответить. Наконец я сказал:

— Да, почему нет. Но как я могу его нести? Хайстер старше меня. Это его право.

— Ну, — сказал Хакенберг, — может, он отдаст его тебе.

— Мне?

— Да.

— Но почему он должен отдавать его мне?

— Потому что это вполне вероятно. Давай спросим у него?

— Спросим?

— Да.

— Отдаст ли он мне штандарт?

— Да.

— Он не сможет.

— Почему?

— Потому что у него нет такого приказа.

— Но ты бы его взял?

— Да.

— Давай его позовем.

— Что же, — засмеялся Боттенлаубен. — Давайте!

— Что? — спросил Хакенберг.

— Спросим у прапорщика, захочет ли он передать знамя за спиной у полковника или нет.

— Граф, — сказал Хакенберг, — штандарты переходят в другие руки, даже если никто не хочет их передавать. А тут два прапорщика.

Мы посмотрели друг на друга, потом Боттенлаубен со смехом сказал:

— Зовите его!

Аншютц, тоже улыбаясь, крикнул:

— Хайстер! Пожалуйте к нам!

Хайстер повернулся в седле, остановил свою лошадь и, когда мы его догнали, спросил:

— Что случилось?

— Дело в том, — сказал Боттенлаубен, ухмыляясь, — что господин фон Хакенберг хочет спросить вас, не хотите ли вы передать знамя Менису.

— Хочу ли я передать знамя Менису?

— Да.

— По чьему приказу?

— Без приказа. По собственному желанию.

Хайстер посмотрел на Хакенберга и нахмурил брови. У него были черные блестящие брови, которые казались приклеенными к его довольно бесцветному лицу.

— Господин ротмистр, — сказал он резко и даже встревоженно, — почему у вас возникла такая идея?

— Ну-ну, — успокаивающе сказал Хакенберг, — вам не о чем беспокоиться.

— Кому пришла в голову эта идея?

— Какая идея?

— Спросить, хочу ли я отказаться от штандарта.

— Мне пришла в голову. Менис только сказал, что примет его, если вы отдадите.

— Что ж, — сказал надменно Хайстер, — ему придется долго ждать.

Ситуация все больше меня раздражала и казалась неуместной. И я уже собирался сказать Хайстеру, чтобы он не забивал себе этим голову. Однако Хакенберг опередил меня и произнес:

— О, не говори так. Штандарт тебе не принадлежит. В любой момент ты можешь его лишиться, а Менис его подхватит. Можешь заболеть или сломать ногу. Тогда он тоже его заберет. Тебя могут убить. Тогда он тоже ему достанется.

Хайстер выглядел слегка ошарашенным.

— Сейчас мы едем на фронт, — продолжал Хакенберг. — И тебя могут убить. Согласись с этим.

— Пожалуйста, — сказал Хайстер, — если вы так считаете. Но точно знать нельзя, погибну я или нет. Говорить об этом бесполезно.

— Что ж, — ответил Хакенберг, — вовсе не бесполезно.

— То есть?

— Вам же интересно было бы узнать, погибнете вы или нет.

— Конечно. Но поскольку этого никто не может предсказать, гадать по этому поводу бессмысленно.

— К смерти всегда нужно быть готовым, — сказал Хакенберг. — Кстати, предсказатели тоже найдутся. Цыган смог бы это сделать. Или цыганка. Верно?

Он смотрел на Хайстера, и мне все больше казалось, что поведение старика того действительно раздражает. Хайстер ответил не сразу, лицо его покраснело. На мой взгляд, было бестактно со стороны Хакенберга намекать на чью-то смерть, когда все мы отправляемся на фронт.

— Я не верю, — сказал Хайстер, — в способности цыган предсказывать будущее. Да и цыган тут никаких нет.

— Вот как? — спросил Хакенберг, забавно оглядываясь, словно бы в поисках цыган. — Тогда другие тоже могли бы погадать. Если хочешь, я мог бы попробовать.

— Вы, господин ротмистр?

— Да. Я не придаю значения таким вещам, да и предсказываю всегда неточно. Но те, кто меня знает, говорят, что иногда у меня получается. Дай руку. Правую.

Мы переглянулись. Попытка старика предсказать чью-то смерть произвела на всех нас тяжелое впечатление, только Боттенлаубен засмеялся и затряс своим большим кивером. Он потешался над предложением Хакенберга, но у меня возникло такое чувство, что вся эта ситуация сложилась неслучайно. Хайстер явно откуда-то знал Хакенберга. Я бы даже сказал, что они давно знакомы. Хайстер смотрел на ротмистра, как будто тот действительно знал будущее. Возможно, он был легковерен или суеверен. Хайстер снял правую перчатку и протянул ладонь Хакенбергу. Хакенберг взял его руку и стал рассматривать ладонь.

Тем временем мы подошли к бревенчатой дороге, той самой, по которой я проезжал и этой, и прошлой ночью. Путь был свободен. Сквозь заросли высохшего болотного тростника мы видели, что по мосту вверх все еще идут обозы. По одному мосту эшелоны шли с венгерского берега на сербский. По другому — с сербского на венгерский. И выглядело это вполне естественно, словно их и строили с этой целью. Перед нами по мостам серой змеей ползли колонны. Каски пехотинцев сливались в сплошную колышущуюся дугообразную волну, музыканты играли марши. Их было слышно издалека, мелодию доносил ветер. За колонной проследовали две телеги, покрытые светлым брезентом, выгоревшим и казавшимся белым в тусклом осеннем свете. За мостом возвышалась Белградская крепость.

Хакенберг между тем все еще разглядывал руку Хайстера, затем снял правую перчатку и посмотрел на свою правую ладонь. Рука у него была узкая и загорелая. Остальные внимательно наблюдали за его движениями. Наконец, небрежным жестом он отпустил руку Хайстера и сказал:

— Я не хочу никого расстраивать предсказаниями близкой смерти. Нехорошо быть слишком точным в предсказании чьей-либо судьбы. Иначе в нее действительно может затянуть. Скорее, я хочу дать тебе некоторую свободу действий. Я скажу так: один из нас умрет. Ты или я, один из нас не переживет эту кампанию.

Он снова надел перчатку.

На Хайстера и на всех нас это сообщение произвело сильное впечатление. Прапорщик покраснел, но затем попытался рассмеяться и сказал:

— Ну и что? Это все? Теперь я знаю столько же, сколько и раньше! Когда ты говоришь мне, что один из нас умрет, это не сильно отличается от утверждения о том, что на войне каждый десятый или двадцатый солдат погибнет. Шансы для меня одинаковы. Я могу погибнуть или не погибнуть. Вот и все.

— Нет, — возразил Хакенберг, — если я говорю тебе, что один из нас погибнет, это значит, что погибнет один из двоих.