Чтение онлайн

Вот если бы развязать руки… Но Джим все время следит за ним. Даже когда понадобилось выйти из пещеры, Джим не стал его развязывать. Он оставляет Василия одного, только когда уходит за водой.

После захода солнца Василий увидел в овале входа силуэт корабля. Это был сторожевой корабль. Он прошел милях в двух по направлению к порту, в котором базировались и пограничники. Минут через сорок он будет входить в гавань. Как раз в то время, когда оттуда будет выходить пограничный корабль, отправляющийся в ночной дозор. Они обменяются приветствиями: сигнальщики приспустят и снова поднимут флаги. Потом на мачте сторожевого корабля поднимут сигнал: «Желаю счастливого плавания». И хотя этот сигнал знают и прочтут все, вахтенный сигнальщик все же громко и радостно доложит о нем.

Василий так ясно представил эту картину, что на какое-то мгновение ему показалось, что он сам стоит на сигнальном мостике, сам докладывает командиру.

Тем горше было возвращение к действительности. Он вдруг впал в отчаяние. Ему казалось, что теперь он уже ничего не сможет сделать, никогда не вернется на свой корабль. Он чувствовал, что на глаза навертываются слезы обиды, и боялся, что Джим заметит их. Поворачиваясь к стене, он ощутил под рукой жестковатую выпуклость приколотого на груди мешочка. Комсомольский билет!

Василию стало стыдно, что он поддается малодушию. Он опять начал твердить себе: «Спокойно, спокойно. Безвыходных положений не бывает». Теперь он вспомнил, что повторяет слова своего командира корабля. Василий первый раз услышал их от командира во время сильного шторма, когда у них заклинило руль и командир отделения рулевых растерялся.

Но где же выход? Вот если бы развязать руки! Василий посмотрел на ноги. Они туго связаны тонким тросом из манильского волокна. Таким же концом, наверное, связаны руки. Его не оборвешь. Тросами из манильского волокна на корабле, например, крепят кранцы, чтобы их не перетерло.

Не перетерло? Но ведь и они в конце концов перетираются. А если попробовать перетереть? Обо что?

Василий обвел глазами пещеру. Поблизости не было ни одного более или менее острого предмета.

Но вот неподалеку от себя, у самых ног, Василий заметил острый выступ в стене. Если сесть, до него можно дотянуться. На то, чтобы перетереть конец, потребуется часа полтора или два. А Джим уходит не дольше, чем на пять минут. Остались всего сутки. Это три-четыре раза по пять минут, когда Джима не будет. Мало!

А если ночью? Но тогда придется действовать с большой осторожностью, и времени потребуется в полтора-два раза больше. Джим спит довольно чутко. Если он что-нибудь заподозрит, все пропало.

Василий напряг мускулы рук, проверяя, насколько они работоспособны. Сил было мало.

Джим начал готовить ужин. И Василий попросил:

— Рассчитывайте и на меня. — И для большей убедительности добавил: — Ничего, видно, не поделаешь, придется покориться.

— Давно бы так! — сказал Джим и самодовольно рассмеялся. Впервые его смех не только не раздражал Василия, а даже радовал: «Пусть думает, что я покорился, это притупит его бдительность».

После того как Джим покормил его, Василий сумел лечь так, чтобы выступ в стене приходился напротив его пояса.

Джим не спал. Василий угадывал это по его дыханию, по тому, что он часто ворочался. Неужели он что-то заподозрил? Или волнуется? Ведь и для него последние сутки — решающие.

Василий притворился спящим. Минут десять или пятнадцать он громко храпел, потом затих и прислушался. Джим тихо посапывал. Спит или притворяется? Василий осторожно повернулся на спину. Посапывание прекратилось. «Не спит».

Он ждал еще с полчаса. Джим не засыпал, он то и дело беспокойно ворочался и тяжело вздыхал. В пещере было очень темно, но Василий иногда чувствовал на себе взгляд Джима.

В овале входа холодно мерцали крупные зеленоватые звезды. В Сибири в студеные зимние ночи они кажутся еще крупнее. В Сибири…

Василию вдруг припомнилась вся его жизнь. Она не баловала его радостями. Отца Василий помнит смутно. Ему было всего два года, когда отец ушел на фронт. Сначала он присылал письма — сложенные треугольником тетрадные листки. Потом письма перестали приходить. А однажды мать вернулась с работы заплаканная. Она взяла Василия на руки и долго гладила его по голове, плача и приговаривая: «Вот мы и остались вдвоем, Василек. Что же теперь будет?» Потом приходили соседи, необычно суровые, молчаливые. Они сидели, вздыхали и тихо рассказывали о случаях, когда у кого-то из их знакомых сначала пришла похоронная, а потом человек «объявился», оказался жив. Видимо, мать эти рассказы нисколько не утешали. Она сидела с плотно поджатыми губами, бледная и строгая, слез у нее уже не осталось.

Вскоре после этого мать заболела, и ее положили в больницу. А за ним стала присматривать соседка — бабушка Степановна. Она редко вставала с постели, потому что у нее все время что-то стреляло в боку. Василий помнит, как допытывался у нее: «Почему у тебя стреляет? Ты проглотила ружье?»

Еще в квартире жил дядя Петя. Он был всегда очень добрый, только ему было некогда. Иногда он заходил к Васе, ласково ворошил его волосы и спрашивал:

— Ну, как дела, хозяин? — И протягивал кусок сахару или конфетку. — На вот, побалуйся.

Он оглядывал комнату и озабоченно хмурил свои густые, с проседью брови, которые на концах завивались и были очень похожи на усы. Однажды Вася спросил у него: «А почему у тебя усы на глазах?» Дядя Петя ему нравился, хотелось посидеть с ним подольше. Но за ним каждый раз приходила его жена тетя Поля.

Васе она не нравилась, потому что всегда что-нибудь запрещала. Например, запрещала играть с кошкой: «Она и так похудела, ты ее совсем замучаешь». Иногда дядя Петя приглашал его к себе. У них в комнате было очень уютно, на черной крышке пианино стояло множество всяких безделушек, но тетя Поля запрещала их трогать: «Этот олень из слоновой кости». Васе было непонятно, почему у оленя слоновые кости, но спросить об этом при тете Поле он не решался.

Мать из больницы не вернулась. Он остался с бабушкой Степановной, перебрался к ней в комнату. А потом умерла и бабушка, и его отдали в детский дом. В другой город.

Тогда ему казалось, что он остался один на всем свете. Только о дяде Пете сохранились хорошие воспоминания. Но повидаться с ним больше не довелось.

Это чувство одиночества никогда не покидало его. Со временем оно лишь притупилось, но не прошло. У него появились товарищи и друзья, ему попадалось много хороших людей, он быстро привязывался к ним. Он всегда чувствовал, как ему не хватает того, что было у других: материнской ласки, семьи. Поэтому ему часто казалось, что у него нет и настоящих друзей.

И только теперь он понял, что они у него были. Они были и в детском доме, и в ремесленном училище, и на корабле. И всюду у него была семья — дружная, заботливая, настоящая. Особенно на корабле.

Неужели он больше не вернется на свой корабль? Василий подумал: послушайся он тогда мичмана Гринько, ничего этого не случилось бы…

Джим в эту ночь так и не уснул. Едва забрезжил рассвет, он поднялся и сделал небольшую разминку. Видно было, что он нервничает и старается успокоиться. Но это ему плохо удавалось, он то и дело выглядывал из пещеры и беспокойно осматривался. Он немного успокоился лишь после того, как включил приемник и прослушал передачу. Видимо, по радио подтвердили сообщение о том, что лодка придет.