Чтение онлайн

Легкий бриз шевелит листья березки, они шепчут что- то задумчивое и грустное. В матросском парке играет духовой оркестр. Наверное, там танцуют. Что ж, жизнь есть жизнь, сегодня юноши и девушки имеют возможность танцевать. Но помнят ли они о том, что эта возможность завоевана дорогой, очень дорогой ценой? Наверное, помнят. Не имеют права не помнить.

Близко от меня проходят матрос с девушкой. Девушка, должно быть, проводит матроса до корабля. Он что-то тихо и ласково говорит ей, она смеется, в ее смехе слышится что-то бесконечно доверчивое и призывное.

Если бы Катя могла видеть все это! Она была бы счастлива, узнав, что на отвоеванной ею земле люди смеются и любят.

ПОЛНЫЙ ПОРЯДОК

Блиндаж командира батальона надвое разделен дощатой переборкой. Большая половина именуется каютой, и занимает ее сам комбат капитан 3 ранга Першин. Впрочем, комбатом его никто не называет, а все в батальоне по старой корабельной привычке именуют Першина старпомом. Он действительно два года был старшим помощником на эскадренном миноносце «Бойкий». В боях при переходе из Таллина в Ленинград эсминец был сильно поврежден и поставлен в док. Треть экипажа во главе с командиром осталась ремонтировать корабль, а из остальных был создан батальон морской пехоты. И хотя за четыре месяца боев на берегу в батальоне сменилась добрая половина людей, традиции «Бойкого» живут и соблюдаются свято. Роты носят нумерацию корабельных боевых частей, взводы составляются из корабельных групп, и уж, конечно, нет в батальоне ни артиллеристов, ни поваров, ни связных, а есть комендоры, коки, вестовые.

Меньшая половина блиндажа служит чем-то вроде передней. В ней размещаются радист и телефонист. Сейчас здесь и командир группы разведки старший сержант Лобов. Ему уже за пятьдесят, но на вид не дашь и сорока: на стройном жилистом теле прочно сидит большая голова с густой свалявшейся шапкой волос; сухощавое лицо, не порезанное ни одной морщиной, горит здоровым румянцем; узкие коричневые, с зеленцой глаза смотрят по-юношески бойко и весело; и только в темно-рыжих обкуренных усах предательски светятся седые нитки.

Лобов молча посасывает козью ножку. Он, как и все таежные охотники, немногословен, или как он объясняет, не любит «зазря сорить словами». Высшими достоинствами человека он почитает храбрость и хозяйственность. И сейчас, увидев, что у телефониста матроса Гришина порван рукав, строго замечает:

— Справу-то починил бы.

Гришин поднимает голову и вопросительно смотрит на Лобова. Наконец, догадавшись, о чем идет речь, виновато оправдывается:

— Четыре раза сегодня рвалась связь, вот и ползал. И потом не «справа», а форменка, Егор Иваныч.

— Можно и так назвать, — соглашается Лобов. — Хотя оно, если разобраться, так все обмундирование — форменное. Однако был приказ насчет того, чтобы переодеться. Больно уж заметная у вас форма и маркая. На море она, может, и ничего, а на суше в ней воевать несподручно.

Приказ о том, чтобы переодеться, действительно был. Еще неделю назад комбат собрал всех офицеров и произнес краткую, но выразительную речь:

— Я понимаю, что каждый из нас очень любит флотскую форму и дорожит ею. Но воевать в ней здесь — пижонство и глупость. Слишком она демаскирует, и у нас много ненужных потерь. Так что придется переодеться. Начнем с офицеров. Сегодня же снять кортики, обрезать ремни на кобурах, раздать серые солдатские шинели.

Кортики сияли, ремни обрезали, но шинели никто не надевал. Неведомо откуда достали ватники и стали носить их поверх кителей и форменок. Вот и Гришин не может расстаться со своей изодранной форменкой.

Лобов еще раз осуждающе осматривает Гришина и, вынув из бокового карманчика большие мозеровские часы-луковицу, ковыряет их крышку заскорузлым ногтем большого пальца, никак не попадая в щель крышки. Наконец открывает крышку, смотрит на часы и озабоченно говорит:

— Однако, скоро светать начнет. — Опустив часы в карман, просит Гришина: — Ну-ка, брякни на «передок», узнай, не слышно ли чего.

Гришин крутит ручку полевого телефона и строго спрашивает в трубку:

— Восьмой, как на горизонте?

Выслушав ответ, кладет трубку и тоже озабоченно сообщает Лобову:

— Полный штиль.

Лобов вздыхает, долго сидит молча, потом снова достает часы. Без четверти шесть, а Крылова все еще нет.

Старший матрос Крылов — любимец Егора Ивановича. Сегодня он вместе с матросом Киреевым ушел за «языком», должен был вернуться к пяти и все еще не появляется. Не стряслось ли чего?

С потолка начинает капать вода. Гришин подставляет пустую консервную банку, и капли звонко шлепаются в нее. Егор Иванович неодобрительно кивает головой: «Работнички! Нет, чтобы потолще засыпать землей. Дождь только вчера начался, а уже протекло. А ну как зарядит на целую неделю?»

«Цыц! Цыц!» — стучат в банке капли, и Егору Ивановичу кажется, что он сидит не в блиндаже, а в лесной сторожке. Глухо шумит тайга, по стеклу барабанит дождь, а в сторожке тепло и пахнет мышиным пометом. «Такая уж нация, эти мыши, — сквозь дрему думает Егор Иванович, — любят они лесные сторожки, хотя вроде бы и поживиться там нечем…»

Вдруг Лобов встряхивает головой и настороженно прислушивается. Вскоре и Гришин слышит чавканье чьих-то сапог. Дверь в блиндаж распахивается, и в ней появляется санитарка Лена. Быстрым взглядом она окидывает блиндаж и тревожно спрашивает у Егора Ивановича:

— Не вернулись?

Егор Иванович смущенно опускает глаза и ворчливо отвечает:

— Больно скорая. Это тебе не в кино сбегать, быстро не управишься. — И уже ласково спрашивает: —Ты-то чего не спишь, егоза?

— А я уже выспалась, — отважно врет Лена и тут же торопливо добавляет: —Дай, думаю, схожу узнаю, может, моя помощь потребуется, ведь мало ли чего может случиться…

— Ну-ну, затрещала. Чисто сорока. Ты бы. хоть потише, а то комбата разбудишь.

— Я не сплю, — послышался из-за переборки голос Першина. Запахивая накинутый на плечи китель, он вышел из-за переборки, кивком разрешил сесть вскочившим при его появлении радисту и телефонисту и, обращаясь к Лобову, заметил:

— Что-то задерживается Крылов.

Однако, увидев, как Лобов выразительно показывает ему глазами на Лену, добавил:

— Впрочем, время еще не вышло, будут в срок.

Лена перехватывает взгляды, которыми обмениваются комбат и Лобов. Она тревожно смотрит то на одного, на другого, хмурит свой низенький лобик, отчего ее тонкие брови еще больше выгибаются и становятся похожими на серпики. Она хочет что-то спросить у Першина, но в это время пищит зуммер телефона. Гришин хватает трубку, слушает и, бросив в трубку бойкое «есть!», радостно докладывает:

— Вернулись!

Вскоре в блиндаж вваливается Крылов. Он сбрасывает со спины, как мешок, пленного немца, вытирает рукавом ватника пот и беззлобно говорит:

— Тяжелый, сволочь. — Затем, повернувшись к Першину, докладывает: —Товарищ капитан третьего ранга, задание выполнено. Полный порядок!

Развязывая пленному руки, он весело спрашивает:

— Ну, чего таращишься? Не бойся, гад, не кусаемся.

Пленный испуганно вращает выцветшими глазами и крутит головой, — видимо, собирается что-то сказать, но ему мешает кляп во рту. Крылов вытягивает кляп, и пленный, захлебываясь, торопливо что-то говорит по-своему. Першин строго произносит по-немецки какую-то фразу, и пленный вслед за комбатом идет за перегородку.