Чтение онлайн

– Авалон – мифический остров, представляющий собой нечто наподобие райского сада, – сообщил он, выбрав для пояснений из всей характеристики понятия лишь то, что имело отношение к его недавней метафоре. – А в переводе «Авалон» означает «крепость яблонь». А Нью-Йорк зовут «большим яблоком». Теперь понимаешь?

– Ваша обитель фей, ваша крепость яблонь – небоскребы Нью-Йорка?.. – запоздало сообразила Марлин, никогда не пробовавшая рассматривать родной город с этой точки зрения.

– Мы уходили отсюда потому, что чувствовали себя, как будто за решеткой. Мы вернулись сюда, потому что хотели хоть где-то чувствовать себя своими.

Марлин кивнула. Она никогда не спрашивала, но в общих чертах предполагала – эти люди бросили якорь там, где было проще затеряться в толпе. Но из многих вариантов выбрали именно Нью-Йорк, потому что знали его. Коэльо бы вытер слезу умиления, услыхав такую интерпретацию своего «Алхимика». Все правильно, нет места лучше дома…

Их маленький уютный пригород, сам похожий на небольшой городок, их маленькие новости, их маленький мирок. Незначительный слюдяной осколок в витраже Нью-Йоркской агломерации. Справа от ее дома долгое время маячила пустовавшая развалюха, которую за считанные дни привели в порядок тогда еще не знакомые ей новые жильцы. Сделали все сами, сноровисто и организовано – помнится, поначалу Марлин их приняла за бригаду строителей-рабочих и придерживалась этого мнения пару дней, пока не соотнесла еще кое-какие факты и не осознала, что это и есть новые хозяева участка. А вернее старые, потому что, как выяснилось, жили они здесь и прежде, до того как Марлин переехала подальше от родни...

Слева от ее дома можно было обнаружить то, что в книгах времен юности ее тетушки называли «бунгало», больше похожее на кукольный домик, нежели на настоящее жилище. Там всегда было шумно до поздней ночи. Она все думала, что рано или поздно эти два лагеря – соседи справа и соседи слева – схлестнутся, и тогда кому-то не поздоровится. И они действительно иногда это проделывали – в те периоды, когда не работали вместе. Хозяин местного клуба, и он же, по совместительству, главный гвоздь программы оного, быстро сообразил, что опытная сработавшаяся команда военных – это хорошая охрана. Команда же не менее быстро сообразила, что здесь можно зарабатывать. Зарабатывать, когда искренне желаешь свернуть своему нанимателю голову, бывало неудобно, но не невозможно. Марлин наблюдала за соседскими распрями, стараясь держать нейтралитет. Ее соседи не то чтобы не любили Джулиана, нет. Справедливости ради вообще стоило сказать, что его вообще мало кто любил – кроме главы его же фанклуба, о котором вряд ли можно сказать, что тот адекватен. Но и серьезной нелюбви к нему так же не испытывал никто. Джулиан – шумный и бестолковый сосед, но, в общем, безобидный. И – стоит отдать ему должное – не лишенный доли обаяния. Он и коммандос были слишком разными, жили словно на противоположных полюсах вселенной. Джулиан пребывал в мире веселья, бесконечных вечеринок, неоновых огней и коктейлей, а отряд Шкипера – в непрекращающихся слежках, перестрелках, каких-то опасных неприятностях. Никаким чудом они не могли бы понять друг друга: каждый считал именно свой способ жизни правильным. Шкипер с Джулианом препирался с пеной у рта, не смущаясь тем обстоятельством, что оппонент его выше и глядит сверху вниз, спустив на кончик точеного носа темные очки. Рико обычно просто отпихивал «короля вечеринок» со своей дороги, беззлобно и бесцеремонно оттесняя тяжелым плечом – кроме того памятного случая, когда Джулиану приспичило организовать гулянку с фейерверками. Получивший доступ к пиротехнике, Рико уверовал в то, что сосед у них, в общем, терпимый. Ковальски к Джулиану приспосабливался, как к погоде, – Марлин слышала, что вследствие какой-то темной истории они некое продолжительное время просидели в четырех стенах, отрезанные от социума. И если лейтенант за этот период Джулиану не свернул шею, значит, вряд ли свернет и в дальнейшем. Прапор вообще норовил дружить совершенно со всеми и каждый раз, когда его командир разворачивал новую атаку против ночных тусовок, имел такой вид, будто безмолвно извиняется за все происходящее перед небесами.

Ценой долгих изнурительных конфронтаций Шкиперу года за пол удалось приучить Джулиана к тому, что часов в одиннадцать вечера музыку стоит если не выключать, то хотя бы серьезно приглушать, иначе результат может быть плачевным. Либо он сам приходил портить соседу жизнь, либо спускал на него Рико, и тот флегматично, с полным отсутствием какого-либо выражения на лице, уносил усилитель на плече в гараж к отрядному внедорожнику и возвращал только утром. Пока совершалась эта операция, Джулиан мог голосить, возмущаться, падать картинно в обморок на руки старшему менеджеру и совершать прочие тому подобные действа в свое удовольствие. Главное было не лезть Рико под руку, ибо добром это не кончилось бы. Последним в этом марафоне добрососедских отношений отметился Ковальски – как узнала после Марлин, в тот день он над чем-то усиленно работал. Ее сразу насторожило то, что с наступлением сумерек и усилением звукового фона Шкипер мирно гоняет чаи, развалившись в шезлонге, а дверь дома открыта нараспашку, как будто он желает, чтобы адские децибелы поскорее достигли глубин жилища. Поначалу к Джулиану лейтенант отправился парламентером и ровным голосом сообщил, что ему мешают работать. Джулиан сказал: «Ага», – и через минуту забыл об этом разговоре. Марлин, которая как раз развешивала на балконе стираное белье, имела счастье наблюдать, как Ковальски прошел мимо нее в одну сторону, к Джулиану, затем в другую, – обратно. Танцевальные ритмы, между тем, так и продолжали бить по ушам. Спустя минуту Ковальски поднялся на крышу дома, вскинул к плечу снайперскую винтовку, и спустя несколько секунд музыка смолкла на ближайшие три дня. Динамик пришлось снимать с вышки, вызвав для этого электромонтера, и восстановлению он не подлежал. Так что бывшая этому свидетельницей Марлин могла бы, положа руку на сердце, сказать, не покривив душой: если трудоголик собрался пахать, не мешайте ему. Даже если у него нет лицензии на хранение и ношение огнестрельного оружия и самого этого оружия, он наверняка выдумает еще что-нибудь в том же духе, и бог знает, чем история закончится. Пусть уж его лучше сидит тихо в своем уголке.

К чести Джулиана надо сказать, что этот случай на его отношения с соседями не повлиял. Единичная история – было и прошло. Три дня, на протяжении которых он остался без дискотеки, он дулся и страдал, на четвертый же привезли новый усилок, и Джулиан воспарял духом, и – что более для него важно – телом, пустив таковое в пляс. Так как к тому благословенному моменту лейтенант не только успел закончить со своим проектом, но и собрать его, протестировать и угробить, этому проявлению мажорных чувств ничто не могло помешать.

Эти постоянные терки двух лагерей поначалу забавляли и Марлин, и прочих соседей, наблюдавших за ними, как за новым сериалом, однако в конце концов постоянное их повторение утомило всех. Людям быстро все приедается, а особенно то, что доставляет им лишние хлопоты...

И вот, это-то место, крошечный «вилль» – Марлин знала, сколько на карте штата, да и всего государства, населенных пунктов, оканчивающихся на «вилль» – место, где стоял старый дом, у которого первый этаж был скорее подвалом, а второй – сараем, место, где через дорогу каждый божий день мотал нервы Джулиан со своим «высоким искусством», место, где не было ничего значительного, примечательного, да и просто выделяющегося среди тысяч других таких же мест – это самое место было для кого-то Авалоном. И в этом Авалоне отдыхал после ратных дел король Артур в лице Шкипера, и его верный, но бестолковый рыцарь Гавейн, в лице Рико, и его никак не найдущий себе покоя Мерлин, в лице Ковальски, и безупречный, чистый сердцем Галахад – в лице Прапора.

– Я ответил на твой вопрос? – вернул ее к реальности голос Ковальски. Она вздохнула. Вот ведь злопамятный тип...

– Я просто не совсем понимаю происходящее, – как можно более нейтрально отозвалась она, стараясь хоть на этот раз не задеть ничьих больных мозолей. Зря, потому что ее собеседник глухо отозвался:

– Не ты одна.

====== Часть 18 ======

За окном снова падал снег – мягкими, удивительно крупными хлопьями. Ковальски попытался вспомнить – и так и не смог – то самое слово, обозначающее удовольствие от нахождения в сухом и теплом месте, в то время как снаружи погода не самая благоприятная. Хотя вообще слово относилось скорее к грозе, а не к снегу, тем не менее, именно что-то сродни ему лейтенант сейчас и испытывал. За свою жизнь он достаточно времени провел в снегах, чтобы не обманываться безобидным внешним видом этих легких, как танцовщицы балета, ледяных пушинок. И сидеть в доме, наблюдая за их падением, – это не могло не вызывать в нем чувство практически законного злорадства – несмотря на то, что плоды его недавних трудов канули в небытие очень скоро.

Оконная рама сейчас выступала в роли рамы оформительной – как у картин или магических порталов – а за ней был словно иной, волшебный мир. Что-то такое из сказок Туве Янссон, нетронутое цивилизацией… Хотя весь секрет заключался лишь в том, что под снегом не было видно каменного забора и соседской крыши. В комнате свет не был включен, да и шел он по неосвещенному коридору, потому видение этого словно парящего прямоугольника, заполненного молочным лунным светом, мягкими барханами снега совершенной формы и смутными тенями присыпанных порошкой елочек, показалось Ковальски необыкновенным. Он застыл на месте, через открытую дверь комнаты глядя внутрь и на какое-то время позабыв, куда и зачем шел.

– Мне тоже кажется, что это красиво, – послышался из темноты голос.

– Блоухол!

– Только не кричи. Не порть момент, ладно? – целостность светлого прямоугольника нарушила посторонняя тень – мелькнула и снова пропала. – Ты должен бы понимать, что если бы я хотел пристрелить тебя из темноты, у меня было достаточно времени, чтобы это сделать.

– Если бы было из чего.

– Знаешь, я вполне мог бы собрать арбалет из подручных материалов…

– Хочешь сесть на пятнадцать лет за умышленное убийство?

– Восемь условно максимум – во-первых, нечаянное, ты бы меня напугал в темноте, во-вторых, может даже из самообороны, тут все знают, как вы ко мне относитесь…

Ковальски вошел в комнату, подчиняясь скорее давно выработанному рефлексу, который он сам же недавно выразил в тезисе насчет осы в комнате. Когда до окна оставалось пара метров, чужая рука коснулась его.

– Я здесь, – тихо произнес старый враг. – Осторожнее, не споткнись.

– Спасибо.

– Вот видишь, все не так уж и страшно. Мы потенциально способны общаться нормально…

– Мне казалось, я с тобой и без того вполне нормально общаюсь.

– Тебе казалось, – вздохнул собеседник. – Впрочем, меня выручают родственные связи…

Лейтенант не ответил.

– Почему именно моя сестренка? – как будто задавая вопрос в пространство, осведомился Блоухол. – Мне казалось, вокруг вас хватает девушек. Но нет, ты пристал именно к ней…

– Я не приставал.

– Почему именно Дорис? Я понимаю, что ты, похоже, по натуре однолюб, но почему именно Дорис?

Ковальски все еще молчал.