Чтение онлайн

Ковальски хотел было полуобернуться, сказать что-то, но в этот момент ноющие мышцы его загривка сжали, и они заныли еще сильнее, а сам лейтенант, подчиняясь давно привычному ходу вещей, пригнул голову, как бы подставляя их для дальнейшей экзекуции.

Промять мышцы человеку, который последний десяток лет своей жизни начинает день пробежкой и турником и заканчивает разнообразной веселухой, от перестрелки до угона вертолета – задача на раз, а то и на два. Но его добродетель позади справлялся – будто выдавливал из чужого тела всю усталость. Мял и мял, пока Ковальски не почувствовал, что напряжение постепенно покидает его – наверное так же, как покидает свою жертву демон после вмешательства экзорциста, – и не повел довольно плечами. И немедленно же не почувствовал, что рука с его загривка переместилась, словно послушная этому жесту, и чужие пальцы зарылись в волосы на затылке. Это было окрыляюще-приятное чувство, внезапно взбодрившее его сильнее, чем мог бы это сделать кофе. Потрясающее — он бы сказал «волшебное», если бы мог допустить в свой лексикон это слово — ощущение, такое же, как вчера (вчера ли?), разлилось теплом, но было как будто полнее, потому что Рико уже знал, что его с этими его нежностями не погонят. Ковальски снова повел плечами и откинулся назад, с удовольствием находя опору в другом человеке. Открыл глаза. Рико улыбнулся ему, и улыбка у него была теплая – совершенно особенный градус тепла, свойственный ему одному – и никому более. Ковальски не знал никого другого, кто бы умел улыбаться так. Лицо будто невидимой трещиной разделялось на две неравные половины, на одной из которых были глаза, а на другой губы. И выражения этих половин никогда не совпадали, будто Рико сам не слишком-то мог это контролировать. Но Ковальски его хорошо знал, и улыбнулся ему в ответ. Подрывник стиснул его пониже бицепсов и потянул на себя, едва не опрокинув окончательно.

– Да, – безошибочно перевел этот жест ученый – Спасибо.

Рико не заставил себя просить дважды. Особенная прелесть каких-то совместных дел, начинаний, переживаний для их отряда заключалась в одном весьма ценном факторе: они понимали друг друга без слов. Вот слова как раз периодически дело могли запутать. Зато там, где на них не было ни времени, ни сил и оставалось лишь действие, коммандос могли быть уверенны друг в друге.

Подрывник хрустнул пальцами, ожидая, пока сослуживец уляжется. Это простое действие неожиданно далось с трудом: отозвалась нытьем вся спина, и пустотой, короткой горячей волной, отдало в голову. Он устал. Все системы выходят по одной из строя, и у него нет кофе, чтобы как-то им помочь. Рико отчасти жестом, отчасти действием – он чуть надавил на одно бедро – велел ему перевернуться на живот. Лейтенант, не чуя подвоха, не стал сопротивляться. Ему хотелось просто полежать в тепле, чувствуя Рико рядом, так что он был бы вовсе не против, чтобы тот сейчас накрыл его сверху собой, стиснул в объятии и дал подремать.

Как бы то ни было, но Рико пока медлил, а потом внезапно ученый ощутил прикосновение к лопаткам – теплое, скользящее – и, прежде чем его придавили к матрасу, понял, где мешкал подрывник. Искал масло, вот где.

Рико уперся коленом, подсаживаясь поближе, и принялся за чужую спину уже всерьез. Он не особенно церемонился, вминая сослуживца в одеяло на совесть, до хруста позвонков, и тут же заглаживал усталые мышцы. Ковальски время от времени чувствовал его горячее дыхание на своем загривке, когда подрывник наклонялся ниже, а потом следовал мощный толчок и позвоночник в очередной раз хрустел. Рико и на этот раз не сачковал – добрался повсюду, разминая чужую спину, и лейтенант, разомлев от этого роскошества, тихо и неотчетливо застонал в подушку. На Рико его стон подействовал, как удар – он тихо взрыкнул и принялся наглаживать спину с силой в удвоенном темпе, спускаясь и на бока, и на бедра, и не приходилось сомневаться, что через несколько часов там проступят роскошные синюшные пятна.

Рико мелочиться не собирался. Руки свои не сдержал и лез во всякие места, куда обычно массажисты не суются из соображений воспитания, а после возвращался и снова сжимал и тискал, разминал, продавливал, находил особенно зажатые точки… Ковальски полностью утратил ощущения реальности. Лежать нагишом, извиваясь, пока тебя вминают в одеяло, ему было несколько внове, и он не знал, как себя вести, а сосредоточиться на этом и обдумать никак не мог – в ушах шумело, глаза было сложно открыть, и он только сжимал подушку, утыкаясь в нее лбом и выгибая загривок. Рико заставлял его прогибать спину и, прослеживая этот прогиб, проводил ладонью по позвоночнику, а потом и по поджарым ягодицам, соскальзывая на внутреннюю поверхность бедер — то одного, то другого, в то время как Ковальски едва ли замечал, что для этого приподымается, чтобы ощутить там прикосновения. Он, закрыв глаза, расслабился, чувствуя, как напряженные мышцы понемногу отпускает. Рико мял его на совесть, прощупывая каждый позвонок. Это было одновременно и больно, и щекотно, и хорошо.

Прежде Рико никогда так с ним не обращался. Не хватало времени, места, не хватало смелости дать ему понять, что сейчас подходящий момент, когда подрывник предлагал сам. Ну как предлагал – касался вопросительно. Заходил в лабораторию, выбирая для этого тот поздний час, когда Прапор уже засыпал, а Шкипера нелегкая уносила по его делам, подбирался со спины, клал руку на загривок. Ковальски всегда знал, что напарник готов помочь ему – ему и его многострадальной спине – и вечно мотал отрицательно головой, погруженный в очередные вычисления. И так – пока не вернется Шкипер, не увидит эту классическую композицию “Пусти трудоголика к верстаку”, и не велит Рико в приказном порядке принять срочные меры, пока кто-то тут не остался навеки такой формы. И только теперь ученый в полной мере осознал, от чего все это время отказывался....

А после, когда спина у лейтенанта расслабилась, осторожные, пальцы подрывника вернулись к нему на затылок. Ковальски действительно много сидел – сидел, наклоняя голову, потому что был слишком высоким, и стол вечно оказывался от него так далеко – и там, у самого основания черепа, всегда ныло. И Рико будто чувствовал его боль, нащупывал ее, как слепой, исследовал все чуткими пальцами, находил и не оставлял ей шанса. Ковальски вытянулся, позволяя ему хозяйничать, и постепенно боль ушла, осталось одно только утомление, опустошенность даже, и… И удовольствие от этого всего. От тепла, от покоя, от чужой опеки, от прикосновений к этому месту на затылке... Ковальски беспокойно завозился. Это сводящее с ума проглаживание там, где он ощущал все так запредельно остро... Чувствительное место, давно не испытывавшее чужого внимания, и Рико, проявлявший его… Это надо было остановить, пока не поздно. Глупо, конечно, стыдиться после того, как тебя истискали, но там, под затылком, там… Шершавое чувство от пальцев стирало все мысли. Сила и напор Рико, его бесцеремонная властность, его неприкрытая забота о ком-то, кроме самого себя – все как-то сплелось в один клубок. И лейтенант, прогибаясь под сильными руками, со стыдом ощутил, что он отзывается на все это.

– Хватит, – едва шевеля языком, прошептал Ковальски. Подрывник вопросительно рыкнул. Что значит «хватит», когда он чувствует, что ему отвечают? Почему? С какой еще радости? Он бы понял, будь это неприятным, но ведь это не так?

Рико кончиками пальцев вдавился в чужую кожу, стремясь понять, что же не так, и желая убедиться, что он не совершил ошибки, не причинил неприятных ощущений другому человеку. Ковальски крупно вздрогнул. Опасное наслаждение, а он балансирует на краю…

– Серьезно, – выговорил с трудом он, заставляя себя издавать звуки через силу. – Не надо…

Теплое касание на затылке дурманило.

«Почему?»

Рико он не видел, но знал, как тот сейчас смотрит. И ему надо ответить. Ему надо донести, иначе он сделает все по-своему. Ему надо пояснить. Он тут, в этом отряде, именно для того, чтобы всем все пояснять. И сейчас должен. Обязан взять себя в руки, собрать волю в кулак, а растекающиеся медовой лужицей гениальные мозги – в кучку, и сказать… Сказать… Сказать, Господи боже, должен…

«Почему?», – повторил подрывник тем же жестом. Смазанным, невесомым. Предлагающим.

– Потому что, если ты продолжишь, я кончу, – предельно-откровенно пояснил Ковальски.

Ну вот. Он сказал это, и мир не рухнул. И потом, они ведь всегда друг другу доверяли, разве нет? Они могут позволить себе быть друг с другом честными. Рико поймет. А ему самому надо просто подышать размеренно, и все станет как обычно…

Но все не стало. Рико впился в него пальцами – внезапно зло, яростно, будто слова сослуживца его взбесили. Кажется, так оно и было. Но боли Ковальски не ощутил – просто Рико, очевидно, перестал придерживаться какой-то оставшейся еще видимости приличий и взялся за него всерьез, без церемоний. И Ковальски буквально кожей ощущал его неистовство.

«Ты думаешь, я из-за этого тебя оставлю?!»

Что-то сделать, отвоевать обратно свободу действий, помешать Рико казалось ему сейчас просто невозможным. Невозможным, потому что тот сильнее и, вдобавок, выведен из равновесия. Невозможным потому, что Рико его трогал и этим приносил невероятно приятное переживание. Ковальски лежал на животе, подставив беззащитный затылок, и Рико добрался туда, не слушая слабых протестов, вцепился сильными пальцами в кожу, приподнял, заставив заныть все крепящиеся там внутри к ней ткани, а после налег и проделал эту комбинацию процедур по всей длине позвоночника. Протесты старшего по званию его явно не впечатлили, и достаточно весомыми подрывник их не счел. Вминал, вдавливал, пока Ковальски дрожал, словно в ознобе. В море этих ощущений он отчетливо выделил в памяти момент, когда Рико с силой провел ладонью вдоль его хребта, сверху вниз, а второй рукой продолжал касаться затылка. Поглаживал в ложбинке пальцами. Так же осторожно, так же… так же восхитительно. И он сорвался. Тело изголодалось по вниманию, а это чужое тепло, обращенное к нему, было словно небесное благословение. У него в глазах потемнело, он чувствовал, словно со стороны наблюдая, как его трясет, и он весь сжимался, как пружина, до белого света перед глазами, и выплескивался в несколько приемов, долго, остервенело, мучительно…

Рико обнял его, когда он затих. Приник к его спине, так, чтобы дать почувствовать свое тепло, и неловко придавил подбородком макушку, словно пытаясь сгрести другого человека под свое укрытие. По его дыханию Ковальски понял, что напарник ждет нагоняя. Он всегда получал нагоняй, когда ослушивался, ждал его и теперь. А Ковальски никак не мог собраться с силами, чтобы сделать хоть что-то.

Он пока не успел осознать, что с ним произошло и что оно произошло именно с ним, а не с кем-то еще, но в данный момент и не о себе он думал. Он-то что, разберётся. А вот тот, второй…