Чтение онлайн

— Петя, так Николай, оказывается, и на фронте уже побывал, и боевую награду имеет.

— Да слышал я все, слышал.

— Его не старшиной роты, а на взвод поставить надо. Нам ведь все равно никого со стороны не дадут, сказали, чтобы временно, до прибытия на фронт обходились своими силами. А тут командир-фронтовик! Ты чего молчишь, Петя?

— А что говорить? С таким вариантом я согласен, — откликнулся Войтов.

— Но я же танкист, а взвод пехотный… — запротестовал Николай.

— Тебе сказано: о танках забудь. Они теперь без тебя обойдутся, а отважные командиры и в пехоте нужны, — решительно отрезал командир роты. — Я тут один взвод исключительно из бывших воров и хулиганов-рецидивистов составляю. На него и пойдешь.

— Да что вы в самом деле, товарищ лейтенант. Завалю я все! — всерьез взмолился Колобов.

Но у Войтова, видимо, не в правилах было отменять свои решения.

— Ничего, поможем, — бодро заверил он. — А пока вы мне сейчас оба поможете. В документах, что на вас в штаб пришли, сам черт ногу сломает. Ничего не разобрать: кто случайный воришка, а кто вор-рецидивист, кто по пьянке подрался, а кто злостный хулиган. Ты, старшина, вместе с ними живешь, их лучше знаешь. Давай-ка, присаживайся к столу. И ты, Андрей, тоже садись. Будем втроем разбираться.

Николаю ничего другого не оставалось, как подчиниться.

Раннее утро… Багровое солнце едва оторвалось от горизонта, чтобы пуститься в свой извечный путь на запад. А по пыльной дороге, ведущей из города к военному городку, шагал милиционер. Ему бы давно полагалось быть на пенсии, но война не считается ни с возрастом, ни с болезнями. И милиционер покорно и терпеливо шел по дороге вдоль странного следа, оставленного на пыльном проселке каким-то необыкновенно широким и жестким колесом.

След хорошо просматривался и на траве, когда свернул с дороги, завилял зигзагами к одной из казарм. Подойдя ближе, милиционер услышал доносившееся из глубины помещения нестройное, разноголосое пение. А у дверей казармы о чем-то гомонила группа подозрительно веселых штрафников. Чуть в стороне от них милиционер увидел бывшего прокурора города, ныне батальонного комиссара Кушнаренко.

— Здравия желаю, товарищ комиссар! Вот по свежему следу к вам притопал. Скрутили, поганцы, веревкой сторожа продуктового магазина и укатили двухсотлитровую бочку с красным вином. И еще что-то по мелочи взяли. Теперь вот песни поют, как вам это нравится, слышите?

— Слышу, — угрюмо бросил Кушнаренко. — И все уже знаю. Пришел разбираться?

— А что тут разбираться, Николай Павлович! Брать их, сволочей, тепленькими и судить, как по закону полагается.

— Сперва, сержант Вика, виновных надо найти. Двухсотлитровую бочку один из города не прикатит. Верно? Тут группа работала.

— Это вы точно заметили, группа, — согласился милиционер. — Вино-то, конечно, все уже выпито. Как же теперь с возмещением материального ущерба, товарищ проку… извините, товарищ комиссар? Думаю, бумагу надо командованию прислать.

— Этот вопрос ты в штабе полка решай, сержант. Иди-ка пока туда. А тут мы сами постараемся разобраться.

Старик-сержант со странной фамилией Вика пожал плечами и направился к штабу, а комиссар вошел в казарму, где под аккомпанемент могучего храпа спящих несколько голосов надрывно тянули песню про забайкальского бродягу.

Из находившихся ночью в казарме двухсот с лишним человек лишь пятеро оказались непьющими. У них-то и пытались выяснить подробности случившегося прибывшие раньше комиссара полка командир и политрук роты.

— Вы мне скажите, — допытывался плотный, пышноусый лейтенант у худенького остролицего мужчины лет сорока. — Видели вы, кто прикатил эту чертову бочку? И откуда она вообще здесь появилась?

В ответ и вопрошаемый, и четверо остальных клятвенно заверяли, что не ведают ни того, ни другого.

— Но как она в казарме появилась, вы видели?

— Так точно, товарищ лейтенант. Как она, значится, объявилась — это я своими глазами наблюдал, — подтвердил остролицый.

— Когда это произошло?

— А в аккурат сразу после полуночи она и объявилася, голубушка. Я в то время покурить, значится, пробудился. Это у меня еще с дому такая привычка. Пробудился, значится, свесил с нар ноги, потому как я на втором ярусе обустроился, ну и курю себе. А тут, гляжу, растопыривается, значится, дверь, что с улицы в казарму ведет, и через порог, прямо по ступенькам, заявляется эта самая бочка. Тогда-то она, конешное дело, полнехонька была, не то что сейчас, пустая.

— Не сама же она заявилась. Кто-то ее закатил.

— А бес его знает, темно в казарме было. Разве углядишь?

— Но ведь увидели же вы, как бочка вкатилась, а говорите — темно.

— Ну, конешное дело, не совсем, значится, чтобы уж темень была. Лампочка-то у входа помигивала.

— Точно он вам говорит, товарищ лейтенант, мерцала лампочка, — подхватил другой непьющий. — И бочка энта заявилась в аккурат, как вам Степка доложил. Он не врет. С одного села мы с ним. Я его досконально знаю, потому как и сидели мы с ним вместях по одному делу. Кражу колхозного зерна нам припаяли, хотя мы только обмолоченную солому с тока увезли.

— А вы как считаете: могла бочка сама по себе в казарму прикатиться?

— Этого не скажу, не знаю. Только я тоже не спал и все видел. И вот что вам доложить должен: за бочкой никто не просматривался, это точно. Как вкатилась она в дверь, так и поскакала вниз по уступочкам. Видите, тут три уступка у порога сделано. Вот и выходит, что сама…

Сгрудившиеся вокруг допрашиваемых «очевидцев» штрафники прыскали в кулаки от сдерживаемого смеха. Однако лейтенант, заметив вошедшего комиссара полка, приступил к допросу с еще большим рвением.

— Ну, хорошо, вкатилась она, — согласился он. — А что дальше было?

— А дале, значится, так, — начал снова Степка. — Вкатилася она. Тогда мы, значится, это я, Петро и Мишаня, вытряхнули из нее затычку. На фабрике-то ее, конешное дело, ловко подогнали по системе допуска. Плотно затычка сидела. Но мы ее все равно вытряхнули, значится, и я понюхал. Потом вот он, Петро, понюхал, а далее Мишаня. Ну, все втроем мы враз и определили, что вино в ней, в бочке-то было. Нам-то оно ни к чему, потому как непьющие мы. Хотели бочку обратно выпихнуть, дык нам не дозволили.