Чтение онлайн

состоянии; что ересь, не встречая противодействия ни в местном православном населении, ни в

духовенстве, пустила корни глубже, чем можно было ожидать, и грозила быстрым

распространением, но что главный распространитель лжеучения им арестован, и он надеется,

что благодаря его советам и наставлениям будут приняты меры, которые поведут к скорому

искоренению заразы в этой местности.

– А что, тот, другой, иконоборец, что на ярмарке икону изрубил, тоже привезен? –

прошамкал преосвященный.

– Степан Васильев? Как же! привезен и сидит уже в остроге. Оба они будут по одному делу.

– Так, так, – соглашался преосвященный. – Этакие исступленные!

Для предварительного следствия по делу о распространении штунды в епархии и для

изыскания средств к прекращению ереси архиерей назначил консисторскую комиссию,

председателем и душою которой был Паисий. Хотя молодой попик и знал лучше всякого

другого, что Лукьян был из числа "безусловно нераскаянных", однако из ехидного расчета он

сам предложил на предварительном заседании комиссии сначала в виде опыта подействовать на

штундистского проповедника увещанием и кротостью.

Решено было поручить увещание самому Паисию.

Паисий отправился в острог для собеседования с обоими штундистами. Но он не выдержал

на первых же порах своей отеческой роли.

Дело в том, что и Степан, иконоторговец, которого привезли в острог первым, а за ним

Лукьян, своим смирным поведением и набожностью успели настолько расположить к себе

сторожей, что им делались некоторые послабления. В день прихода Паисия их вывели гулять

вместе. Паисий застал их обоих на дворе, разгуливающих между двумя сторожами.

При виде такого снисхождения к заклятым врагам церкви и Бога Паисий распалился

гневом, распушил сторожей, вызвал смотрителя, грозил донести на него губернатору и едва

успокоился, когда тот тут же сменил коридорного и велел немедленно развести арестантов.

После такой сцены было уже не с руки приступать к кротким увещаниям, и Паисий ушел,

не обменявшись ни одним словом с арестованными штундистами,

Так увещание и не состоялось.

На другой день должна была собраться комиссия для предварительного допроса. Заседание

назначено было в десять часов утра, в здании консистории, куда. арестантов привели под

конвоем.

В большой комнате, увешанной портретами прежних архиереев, за столом, покрытым

зеленым сукном, позади которого красовался большой, писанный масляными красками портрет

государя в тяжелой золоченой раме, сидели все шесть членов комиссии. Паисий, как

председатель, помещался посередине. Перед ним лежало евангелие и золотой церковный крест,

который он взял с собой для большей торжественности.

Штундистов привели спозаранку и посадили в ожидании прихода следователей в особой

комнате. Когда вся комиссия собралась, Паисий приказал сторожу ввести их.

Лукьян и Степан вошли и поклонились троекратно, по крестьянскому обычаю, – сперва на

середину, председателю, потом направо и налево – его товарищам, сидевшим на обоих концах

стола. Оба они были в арестантском платье, которое сильно меняло их наружность, и держали в

руках свои круглые арестантские фуражки без козырьков.

– Подсудимые, – сказал Паисий самым кротким тоном, какой он только мог придать своему

голосу, – вы оба заслужили строгой кары за неоднократные оскорбления, которыми в своем

неистовстве осыпали нашу святую веру, за богохульство и за соблазн. Но в своем отеческом

милосердии преосвященный не желает карать вас, а миловать и обещал войти с прошением к

гражданскому начальству об освобождении вас от заслуженной вами кары, если вы

чистосердечным раскаянием искупите вашу вину и покажете хороший пример тем, кого вы же

ввели в соблазн. Степан Васильев! – обратился он к иконщику. – Наущенный дьяволом, ты

всенародно осквернил святыню, изрубивши святую икону. За это тебе полагаются по закону

каторжные работы. Отвечай, признаешь ли ты свою вину и раскаиваешься ли в ней?

– Изрубить икону изрубил, – отвечал Степан. – А вины моей в том не вижу. Сказано в

Писании: не сотвори себе кумира. А идолов, по примеру пророков, надлежит сокрушать

всенародно…

Его перебил Лукьян, который был спокойнее и опытнее своего друга и хотел помешать ему

губить себя собственным наветом.

– Не он сбирал народ, – сказал он. – Люди сами к нему собрались…

– Молчи, – напустился на него Паисий, – придет твой черед отвечать – тогда скажешь.

Невежда, – обратился он снова к Степану,- знаешь ли ты, что, оскорбляя икону, ты

изображенного на ней оскорбляешь. Вот видишь лик государя? – Паисий указал рукой на

висевший над его головою портрет. – Что это? Полотно. А ударь ты это полотно, попробуй.

Знаешь, что тебе за это будет? А за иконой-то кто стоит? Понимаешь ты, мужик неотесанный?

А еще рассуждать берешься, – закончил Паисий торжествующим тоном.

– А коли Бог за вашей иконой стоит, так чего же он ее не оборонил? – сказал Степан. – Ему

бы вы и оставили стоять за нее. Силы у него, у отца нашего, на это хватит.

– Нашими руками Бог покарает тебя, изувер! – сказал Паисий. – Запиши, брат Парфений,

ответы его неистовые,- обратился Паисий к секретарю, молодому монаху, очень

приближенному к архиерею, которому он приходился дальним родственником.

Паисий говорил кротким, сокрушенным тоном, и это не стоило ему никаких усилий над

собою. Дерзкие ответы иконщика не раздражали его, и против него самого у него не было

никакого озлобления. Этот Степан казался ему не более как изувером, каких много среди

раскольников и которые сами по себе не бывают опасны: они идут туда, куда их толкнут другие.