Чтение онлайн

А в полку — второй раз уже — меня «похоронили». Позже я узнал, как это было. Но это грустное событие как-то сблизило меня с Галей, о которой я, сам того не замечая, стал думать все чаще и чаще. Моя судьба, видно, ей тоже была не безразлична. Как только группа самолетов, с которой я улетал штурмовать артиллерийские батареи врага, вернулась на аэродром, Галя стала расспрашивать летчиков обо мне. Они ничего определенного не могли сказать.

— Мы улетели, а он остался, — хмуро ответил Буданов. — Вернется.

— Муса теперь не только штурмовик, но и фотограф, — пошутил Боря Заворызгин. — Видели бы вы, как ему сейчас фрицы позируют!

Время шло. По всем расчетам у меня уже кончилось горючее, и товарищи забеспокоились.

— Как бы нашего Мусу фрицы нынче не «сфотографировали», — мрачно пошутил Заворызгин. — Сказать просто: фотографируй.

Пошли к командиру полка. Тот обзвонил все ближайшие аэродромы дивизии в надежде, что мы сели у соседей, но никто о нас ничего не знал. Только с одного аэродролла кто-то сообщил:

— Сбили фашисты одного. Говорят сгорел. Может, это и есть ваш Гареев…-Так и решили; пал смертью героя.

А мы живы. Уже ночь. Станция Должанская погружена во мрак, все окна домов затемнены; фронт близко.

Тихо и темно и на аэродроме. В штабе полка слышен лишь хриплый голос дежурного: он говорит с кем-то по телефону. Может, все еще разыскивают нас?..

Шум мотора и отчаянный визг тормозов старой полуторки нарушают эту недолгую и непрочную тишину. Нас окружают товарищи, пожимают нам руки, хлопают по спинам, подшучивают насчет перехода на «ночные фотосъемки».

Вскоре появляется и Галя. Увидев нас она на миг заметно теряется, потом устремляется вперед и… обнимает Сашу Кирьянова.

Саша доволен, качает белой от бинтов головой и совсем не догадывается, что это короткое девичье объятие больше принадлежит мне, чем ему. Я это почувствовал еще тогда…

Но важно не это.

Главное в том, что я не ошибся.

Остаток ночи мы просидели с Галей в пустом темном классе школы, находившейся рядом со штабом. Но осенью, когда мы уйдем еще дальше на запад, сюда опять придут ребятишки, и строгие учителя развесят по стенам чудом уцелевшие в годы войны карты и портреты.

А пока тут тихо. Пусто и печально. В разбитые окна тянет ночной прохладой, свет молодого месяца, проникая в класс, слабо освещает классную доску.

На доске — слова, ставшие уже крылатыми: «Наше дело правое, мы победим». А пониже — еще три слова: «Бей фашистскую гадину!» — и горящий немецкий самолет…

Мы сидели за передней партой, тихие и смирные, как первоклассники. Разговаривали вполголоса, роняя слова редко и задумчиво. Было как-то грустно, потому что и мне, и Гале невольно вспомнилось время детства, до которого теперь было далеко-далеко. Ведь годы юности и все то хорошее, что обычно бывает связано с ними, прошли еще до войны…

Вернувшись в свою землянку, не раздеваясь, я прилег на неразобранную постель, но заснуть не смог. В памяти, словно в замедленной съемке, прошел весь этот день; вылет, штурмовка батарей, дикий огонь зениток, атаки «мессершмиттов».

Почему меня сбили?

Я заново переживаю бесконечные минуты полета по прямой, когда нельзя было ни маневрировать, ни менять скорость. Перед глазами сквозь прикрытые веки вспыхивают и гаснут разрывы зенитных снарядов, проносятся хищные силуэты вражеских истребителей. Да, почему меня сбили?

Постепенно мысли обретают ясность, и я прихожу к выводу: так летать больше нельзя. Нужно прикрытие истребителями или… Или нужно коренным образом менять технику фотографирования! Но как? Нерешенная задача!..

На другой же день я направился со своими думами к командиру эскадрильи. Капитан Буданов внимательно выслушал мой доклад и спокойно сказал;

— А я что могу сделать, Гареев? Приказали — надо выполнять.

Я давно заметил, что он никогда не возражал начальству, но не повышал голоса и на подчиненных. Капитан всегда был ровен, невозмутим, удивительно спокоен и сдержан. Приказы выполнял не рассуждая, добросовестно и точно. Этого же он требовал и от подчиненных.

И все-таки я рассчитывал на его поддержку.

— Значит, так и будут сбивать каждый день? — спросил я напрямик.

— Война, Гареев, война, — невозмутимо ответил комэск. — А на войне, сам знаешь, не без потерь…

Его спокойствие начинало меня раздражать. На миг мне показалось, что это скорее всего даже не спокойствие, а что-то вроде равнодушия.

— Не о себе пекусь, — продолжал я все резче, — о самолете беспокоюсь. Если мы каждый день будем терять по машине только на фотографировании, не на чем будет летать.

— Но ведь не я же выдумал это самое фотографирование. Требуют сверху. Надо будет, полечу и я.

Пришлось пойти к командиру полка, чтобы обсудить этот немаловажный вопрос.

Командир полка у нас был человек шумный, нервный, грубоватый, но простой в обращении. О деле с ним можно было говорить смело: понравится твоя идея — поддержит, не понравится — махнет рукой, нашел, мол, чем голову забивать.

Меня он встретил ласково.

— А, Гареев!.. Ну, молодец, и задание выполнил, и машину не бросил.

Я рассказал ему, с чем пришел. Он задумался.

— Да, дело это сложное, но необходимое… Истребителей для прикрытия одного штурмовика, конечно, не дадут. А снимать надо.

— Дорого нам обойдутся эти снимки, — сказал я. — За каждую пленку — по штурмовику. А может быть и так: ни штурмовика, ни пленки. Сгорели!

— Да, — снова протянул командир полка, — этого допустить мы ни в коем случае не можем. Людей и машины нужно беречь.

— Есть у меня одна мыслишка, — начал я, но командир полка не дал мне закончить.

— Мыслишка? Мыслишек у меня полная голова, да что толку?.. Сходи к Легонькову, изложи ему свою мыслишку, может, вместе что-нибудь придумаете. А я поддержу, так уж и быть!

После долгих раздумий и расчетов прихожу к выводу» что фотографировать нужно во время штурмовки. Тогда пленка точно зафиксирует результат твоего удара, а ведь именно это и требует командование.

Разыскиваю на аэродроме техника Легонькова и «выкладываю» ему свои соображения. Тот несколько мгновений смотрит мне прямо в глаза и вдруг щелкает пальцами: