Чтение онлайн

— Куда? — спрашиваю я санитара.

— В госпиталь…

Теперь я уже не пытаюсь через врачей узнать о судьбе своего самолета. Силюсь во всем разобраться сам. С самолетом, пожалуй, все в порядке: ребята здесь, стало быть, и машина цела. Но если с самолетом ничего не произошло, то, следовательно, случилось что-то со мной. Да, да, со мной! Как я раньше не подумал об этом?

В госпитале меня окружили вниманием и заботой. Но ни разговаривать, ни двигаться врачи по-прежнему не разрешают.

— Я совершенно здоров. Чего мне тут валяться? Мне в полет нужно, — говорю я им.

— Полет придется отложить, товарищ летчик. А пока мы вас обследуем, подлечим. Может, еще и полетаете…

И тут мне вдруг вспомнились слова, сказанные женщиной по телефону на аэродроме:

— У него, по-видимому, инфаркт… Отлетал свое, голубок…

Выходит, что это было сказано обо мне…

В госпитале я провел несколько дней. Это были очень тяжелые дни, полные гнетущей неизвестности и тревоги. «Товарищи, поди, уже давно в Москве, — прикидывал я в уме на другой день, — командование обо всем знает. Может, вызволят меня отсюда…»

Через несколько дней мне разрешили встать.

Я улыбнулся:

— А вдруг — инфаркт?

— Нет, инфаркт исключен, — сказал врач. — Мы это точно установили.

— Так что же со мной было?

— Пока не знаем.

— Летать буду?

— Сейчас трудно сказать…

— А домой могу поехать?

— Пока нет… Но через два дня, думаю, большой опасности уже не будет…

И вот я снова лечу в Москву. Товарищи прислали за мной самолет. Но веду его не я. Неужели теперь я лишь пассажир Аэрофлота?..

У командира части Бориса Михайловича Константинова красноватые от постоянного недосыпания глаза. Увидев меня, генерал быстро вышел из-за стола. Поборов усталость, он ласково улыбнулся.

— Проходи, проходи, дорогой, давно тебя жду. Такое время — и без заместителя!.. Да ты что — никак докладывать собрался?

Генерал берет меня под руку, подводит к столу. Садимся.

— А теперь расскажи, что со здоровьем… Кое-что я уже слышал, но лучше расскажи сам. Серьезное что-нибудь?

— Потерял сознание, Борис Михайлович. Очнулся на земле. Что со мной было, как оказался во Львове, — ничего не помню. Сначала чуть с ума не сошел: думал, что самолет разбил…

— Ну, а медицина что?

— Врачи установили диагноз — инфаркт миокарда, а потом сказали, что инфаркта не было…

— На чем остановились?

— Ни на чем.

— Как так?

— Не знают, что со мной было. А летать, конечно, запретили.

Генерал поднялся со стула и начал ходить по кабинету.

— Сколько лет тебе, Муса?

— Сорок один…

— М-да… обидно… Самый возраст для летчика. Как думаешь?

— Жизнь нас не спрашивает.

— А ты, я вижу, уже руки опустил? Не рано ли?

— Хочу латать, товарищ генерал!

— Я тоже хочу, чтобы ты летал. Даже больше: чтобы ты командовал дивизией. Через несколько месяцев ухожу на учебу…

— Так ведь, товарищ генерал…

— Разве я раньше не говорил тебе об этом? Ты — летчик грамотный, с большим опытом. За плечами война…

Молодой… У тебя еще все впереди!

Помолчав, он походил еще некоторое время по кабинету, затем вернулся к столу и уже другим голосом, тихим и участливым, сказал:

— Я знаю, тебе сейчас нелегко. Но постарайся пересилить себя, найти в себе точку опоры. Меньше думай об этих медиках! Лучше отдохни как следует. А потом-на комиссию. Глядишь, все и обойдется!

— Постараюсь, Борис Михайлович.

— Вот и хорошо. А пока иди. Дома, наверное, заждались. Привет передавай…

Разговор с командиром дивизии несколько ободрил и успокоил меня. Отдохнув, я решил, что теперь можно пройти и комиссию. Но что хорошего скажут мне врачи?..

В госпитале, куда меня положили на исследование, тихая светлая палата с окнами в сад.

Весна 1964 года. Быстро летит время! Врачи понимают, что все мое будущее зависит от одного их слова, которого я терпеливо жду вот уже много дней… Каким оно будет, это слово?

Однажды я спросил:

— Мои анализы, наверное, готовы. Чем вы меня обрадуете?

Седой врач, полковник медицинской службы, который навещал меня почти ежедневно, поправил на носу очки и нерешительно подошел к моей койке.

— Я понимаю — вы волнуетесь, но придется еще потерпеть. Должен сказать, что это очень сложный случай. Не будем спешить с окончательными выводами.

— Я согласен подождать еще два или три месяца, только бы разрешили летать! Возможно ли это?

Полковник снял очки и долго протирал их полой белого халата. Присев на край моей постели и глядя мне в глаза, спрашивает:

— Скажите, как вы смогли так загнать себя? У вас когда-то, надо полагать, было отличное здоровье, но такие перегрузки могут сломить и железного человека. Или вы думаете, что ваши нервы крепче железа?

— Нет, доктор, я этого не думаю. Просто некогда было жалеть себя. Одна война сколько взяла, да и после войны не сладко приходилось… Понимаете?

— Понимаю, понимаю… Однако нельзя забывать: человек не вечен…

Полковник вышел, его ждали в других палатах. А я всю ночь пролежал с открытыми глазами, вспоминая и заново переживая минувшие годы. Со дня окончания войны их набралось более двадцати. Разве это мало? Да ведь это, можно сказать, целая жизнь!

Первые месяцы после войны были насыщены до предела. В мае я съездил домой, потом принимал участие в параде Победы, затем готовился к воздушному параду и в полку появился только в ноябре.

Зимой 1946 года снова побывал на родине: трудящиеся Башкирии выдвинули меня кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР и я поехал на встречу с избирателями. После этой поездки все, наконец, вроде улеглось, но ненадолго: весной состоялась врачебная комиссия, которая принесла много неожиданных волнений и тревог.

Это была первая серьезная медицинская комиссия после войны. Многим нашим летчикам не повезло. Списали моего друга москвича Виктора Протчева. Меня признали ограниченно годным для службы в боевой авиации и годным лишь для работы во вспомогательной и транспортной.