Чтение онлайн

– Хлопцы, вы – люди военные, гляньте: не герман ли летает?

Хлопцы посмеялись над опасением деда. И напрасно. Внезапно раздался пронзительный свист, затем – оглушительный взрыв. В бане вылетели стекла, ребята бросились к выходу, впопыхах стали одеваться. Ноги не сразу попадали в штанину, под сапогами хрустело стекло. А взрывы тем временем, отдаляясь, следовали один за другим. Подбежав к казарме, мы не узнали ее: стены иссечены осколками, окна без стекол, во дворе толовым дымком курятся черные воронки. На дорожке лежит летчик. Прильнул ухом к земле, словно прислушивается к ней. Легкий ветерок шевелит русые кудри, на совсем юном бледном лице застыло удивление. Вокруг молча столпились солдаты, командиры.

– Во время бомбежки, если не успел укрыться, нужно не бежать, а падать на землю, – прерывая тяжелое молчание, произнес старший лейтенант Устинов, имевший опыт войны с белофиннами…

Это был первый урок войны, первая ее жертва, увиденная нами. Через несколько дней в пешем строю мы покинули Тихорецкую и отправились по направлению к городу Кропоткину. Шли быстрым шагом, гимнастерки потемнели от пота. Привалы были вынужденными: в воздухе то и дело появлялись разведчики противника. Скрываясь в лесопосадках и хлебных стогах, мы с ненавистью и гневом смотрели на крестатые самолеты, шнырявшие над кубанскими полями и дорогами. В Кропоткине среди дня гитлеровцы начали бомбежку. На станции полыхали здания, вагоны, цистерны с бензином, были убиты десятки людей.

– Ну, подлецы! Ну, погодите! – Сергей Вшивцев плотно сжимает губы. – Скоро мы вам покажем…

В Кропоткине мы увидели уходившую на задание девятку СБ. Возвратилась же только четверка. Наступил праздник 24-й годовщины Великого Октября. До войны в этот день на Красной площади проводился парад, выступал И. В. Сталин. А теперь немецко-фашистские войска угрожали столице нашей Родины. Как-то сейчас там? Десятки голов прильнули к радиоприемнику. Сквозь шум помех, речитатив морзянки донесся спокойный и уверенный голос Верховного Главнокомандующего. Мы жадно ловили каждое слово. Речь Верховного вселяла надежду, бодрила, звала к действиям. Хотелось верить, что там, в Москве, знают что-то такое, что неизвестно нам. Да, будет праздник на нашей улице! Радовал и парад на Красной площади. Значит, жива наша столица! И ничто не смогло нарушить ее обычного распорядка.

Из Кропоткина едем на Махачкалу, в порт на западном берегу Каспийского моря. Оттуда наш путь лежит в Астрахань, в устье Волги. Когда посмотришь на карту, то до Астрахани, если идти вдоль западного побережья Каспия, четыреста сорок километров, т. е. около двух суток пути. Но наш колесный пароход «Коллонтай» взял курс на юго-восток и, пересекая Каспийское море, пошел на Красноводск. Это нас озадачило. Значит, отправляемся в Среднюю Азию и конечный путь будет иным?

Трое суток пароходик боролся с ноябрьским буйством Каспия. Большинство из нас впервые познакомилось с морем, да еще в такое неподходящее время. Некоторые «воздушные волки» уже к концу первых суток повисли с серо-зелеными лицами у бортов. А на третьи сутки почти все пассажиры лежали в трюмах, обессиленные, изнуренные болтанкой. И только команда да несколько наших товарищей твердо держались на ногах. Что касается нашего командира – капитана Ширяева, то он проявил такую выдержку и стойкость, что его авторитет еще более повысился. За время этой изнурительной поездки мы прямо-таки полюбили всегда корректного, внимательного, заботливого Всеволода Александровича. Поразил нас и комиссар Сатаев. Он родился и вырос в казахских степях, на море раньше никогда не бывал, и вдруг такая устойчивость, невосприимчивость к водной стихии. Может, это сила духа, воли? Как бы там ни было, но после каспийской одиссеи мы убедились: наши командиры – люди мужественные, достойные самого большого уважения. А тот, кто был на фронте, знает, как много значила вера в командира для успеха в боевых делах.

Дальнейшая наша жизнь подтверждала это неоднократно. Наконец-то ступили на земную твердь. Здесь нас ждали товарные вагоны с дощатыми нарами. В маленьких вагонных оконцах замелькали песчаные дюны Каракумов, колючие кусты саксаула да песчаной акации. Поезд шел на Ашхабад. Но вот наш эшелон повернул на Ташкент, а оттуда взял направление на север, через весь Казахстан. Теперь уж появились самые фантастические предположения. Слух об Астрахани давно был забыт. Но когда на двадцатые сутки пути, оставив позади Уральск, мы стали с северо-востока подъезжать к Астрахани, вспыхнул спор о целесообразности такого окружного вояжа. По мнению многих из нас, куда проще и ближе было из Махачкалы проложить курс прямо на Астрахань. И все-таки самая очевидная истина порой может быть ошибочной. В этом мы убедились, когда прибыли наконец на место назначения. Мы узнали, что командование испробовало и более простой, как казалось многим, вариант. Перед нашим отъездом из Махачкалы ушел корабль прямо на Астрахань. И очутился в ледовом плену. На борту – сотни пассажиров: беженцев, военных. Закончились продукты и пресная вода. Надежда на помощь была ничтожна, ледоколов не было.

Пришлось всех эвакуировать по льду. До берега пассажиры добрались еле живыми, были обмороженные. Так что не всякий короткий путь – скорый, а длинный – медленный. Астрахань – старинный волжский город, морской и речной порт. С Кавказа сюда поступали танкеры с нефтью, затем баржами ее переправляли вверх по Волге. Встретил нас город декабрьским морозом и обжигающими ветрами. Наш полк разместился в школьном здании и, как мы узнали, был по счету четырнадцатым маршевым полком. Что это означало – в полной мере мы испытали в столовой. Располагалась она на пристани, добирались туда три раза в день пешком, часами выстаивая в длиннющей очереди. Основным продуктом в меню было пшено: суп и каша. От такой еды, да еще в сильные холода, наши авиаторы затянули потуже пояса, а в ремнях прокалывали все новые и новые дырочки. Но все это были мелочи по сравнению с испытаниями, которые выпали на долю нашего народа. Трудное, тяжелое было время. Фашисты захватили Украину, Белоруссию, Прибалтику, многие области России. Больно было слушать сводки, сообщавшие о кровопролитных боях под Москвой, Тихвином, Тулой, Ростовом. Отыщешь на карте названный город – и сердце сжимается от боли и обиды. Когда же мы вступим в бой, когда испытаем себя?! И вдруг радостная весть о победе под Москвой! Как посветлело у всех на душе, как мы воспрянули духом! Как жадно ловили каждое слово сводки Совинформбюро, десятки раз перечитывали названия освобожденных сел и городов! Хотелось побыстрее сесть за штурвал бомбардировщика. Однако наша очередь еще не пришла. Не хватало машин, почти непрерывно летали экипажи других запасных частей, прибывших ранее. А пока у нас две задачи: как можно быстрее изучить самолет Пе-2 и держать в боевой готовности взлетно-посадочную полосу. На партийных и комсомольских собраниях приняли решение: днем заниматься самолетом, вечером – аэродромом. Главная «очистная техника» – метла и лопата. Работали здорово, с огоньком. Хотя усталость валила с ног, но крепились. В боевых листках отмечались лучшие.

Похвала согревала, но больше всего придавало силы железное слово «Надо!». Скоростной пикирующий бомбардировщик Пе-2 внушал доверие. Машина новая, выпуска 1940 года. С двумя двигателями, цельнометаллическая. Брала до тонны бомб. По скорости – 540 км в час – Пе-2 почти не уступал истребителю противника «Мессершмитт-109Е». Дальность полета – 1200 км. Самолет располагал пятью пулеметами, которые обслуживались летчиком, штурманом и стрелком-радистом.

Самолетов Пе-2 пока было очень мало, поэтому каждая машина несла максимальную нагрузку во время учебно-тренировочных полетов. А уж о том, как берегли их, и говорить не стоит. Однажды на занятиях мы рассматривали силуэты самолетов, участвовавших в войне, изучали их краткие характеристики. До летчиков уже дошел слух о штурмовике Ил-2, который нагонял на гитлеровцев страх. На альбомном снимке штурмовик выглядел внушительно, и я не удержался от восхищения:

– Вот бы сесть на такой!

Сержант Александр Карпов, прибывший в полк с пополнением из Таганрогского училища, коротко бросил:

– Хоть на метле, лишь бы поскорее…

Тогда мы еще не знали, что нам предстоит долгая и крепкая дружба с этой замечательной машиной. Январским днем 1942 года пришло радостное сообщение. Развивая наступление после победы под Москвой, наши войска освободили мои родные места, оккупированные врагом на третий месяц войны. Достав школьную карту, я долго рассматривал район боевых действий войск Северо-Западного фронта, вчитывался в знакомые с детства названия городов

– Андреаполь, Торопец, Холм.

Ни районного центра Сережино, ни родной деревушки в глубине Псковщины на карте, конечно, не было. И в сводке о них не говорилось. Но, по моим расчетам, они должны быть освобождены. И я решил сразу же написать письмо матери. Как она? Жива ли после фашистской неволи? Отец умер осенью сорокового года, и мне даже не удалось проститься с ним. Из училища я выехал на похороны, но пока добрался до железнодорожной станции, от которой по осеннему бездорожью надо было еще идти 60 километров пешком, от отпуска остались считанные дни – как раз на обратный путь. Дал в училище телеграмму-«молнию» с просьбой продлить отпуск. Но ответа не дождался. Дозвонился по телефону до ближайшего сельсовета, вызвал туда брата Колю, объяснил ситуацию. Время было сложное, за опоздание из отпуска, даже по семейным обстоятельствам, могли строго наказать. И мы с братом решили, что лучше мне возвратиться обратно. Все равно отца уже похоронили. Потом грянула война, брат ушел на фронт. Осталась мать-старушка со своей сестрой, Марией Семеновной.

Кроме матери и отца, почти у каждого человека есть еще дорогие сердцу люди. Так дорога была мне и Мария Семеновна, моя тетя. После тяжелой болезни в раннем детстве она осталась слепой. Недостаток зрения компенсировался чутким слухом и удивительной памятью. Тетя по шагам человека определяла, кто пришел, какой у гостя характер, что у него на душе. Занималась она шитьем, вязанием, полола в огороде грядки. Эта обделенная судьбой женщина обладала большой душевной щедростью и природным проницательным умом. Я любил бывать в ее обществе, советоваться с ней. Вот и сейчас, думая о судьбе матери, тревожился и о доброй, милой тете. Я отправил два письма – матери и в сельсовет. Мать неграмотная, вряд ли сумеет сразу ответить. И не ошибся, первым пришло письмо из сельсовета. В нем была главная весть: мать и тетя живы!

А через несколько дней читал продиктованные мамой строки: «Здравствуй, сынок! Мы очень рады, что ты жив и здоров. Мы тут, пока были под немцем-супостатом, страху натерпелись, жили, как в темном погребе. Сейчас все позади, освободила нас родная армия. Напиши, где ты сейчас, скоро ли побьете всех фашистов-извергов. От Коли весточки нет, не знаю, жив ли…» Почерк детский. Представилась знакомая картина: поздний вечер, за окном метет метель. В рубленой крестьянской избе над простым обеденным столом склонилась головка дочери соседа. Под диктовку бабушки Прасковьи она старательно выводит слова. Так и слышу голос матери: «Еще, дочушка, отпиши Васе, чтобы летал пониже да потише, а фашистов бил покрепче. Домой чтобы скорей возвращался… С победой, конечно, с желанной…»