Чтение онлайн

Он немножко всплакнул… «Анечка, ты поправляйся». Я ему говорю: «Ты извини, что я тебя гоняла». – «Правильно ты делала!»

Потом из армии сообщили в дивизию. Прошло сколько времени… ждали, когда из Смерша придёт доскональный допрос. А у меня же и справка от них уже есть!

Ко мне и гости ходили, я и кушала в офицерской столовой. Рай, живи и радуйся! А потом как-то я вышла на улицу, сижу на скамеечке. А сумочка всё время со мной. Там всё огорожено. Ворота открылись, въехала полуторка. И оттуда бежит, бежит, вот так руки расставил… Шнитке, замполит нашего полка, 85-го! Они узнали. Воздушные стрелки – ещё прохладно было, они все в меховых комбинезонах – окружили меня. Шнитке:

– Пойду оформлю! Отвезём в полк!

– Да нет, не торопитесь…

– Всё же я пойду, я увезу вас!

Ну, Шнитке есть Шнитке. Правда, в тот раз никому нотаций не читал. А одному замполиту нашего 85-го полка как-то тёмную сделали. Они его так побили!

– За что?

– Ходил всё указания давал. Прилетает кто-то, или погиб, или что… а он там, короче говоря, в каждой бочке затычка. А Шнитке пришёл – к нему нормально относились. Я с ними и уехала. Политработники были связаны непосредственно с этими органами. Его, наверно, потому Смерша и не послушались.

– Какова судьба Михаила Мустафаева?

– Я там не была. Но знала почти всё про однополчан. Он и со мной какое-то время летал воздушным стрелком. По-моему, он погиб. Не помню. Что написано у меня в книжке?

– Погиб под Берлином.

– Значит, погиб. Юрий Фёдорович потом несколько раз приезжал. Меня же восстановили только в 1965 году. Тяжело говорить, конечно.

– Как победу встречали?

– Со слезами на глазах… я сидела в это время дома, на Арбате, и плакала. Вдруг заявляется командир дивизии: Тимофеев Вячеслав Васильевич! Я вначале обрадовалась… а он, как говорят – «руку и сердце» с порога предложил. Я говорю:

– Нет. Как же ваша жена – Екатерина Васильевна?!

Он:

– Не будь дурой! Кому ты ещё нужна, искалеченная?!

– А почему вы до его прихода плакали?

– Потому что ещё была под следствием, меня всё проверяли…

– Какое было после войны отношение к женщинам-фронтовикам? К вам лично?

– Хорошее. Замечательное!

– Спасибо большое, Анна Александровна!

Интервью: А. Драбкин

Лит. обработка: А. Рыков

– Родился 19 ноября 1922 года в Москве. Перед войной закончил 10-й класс средней школы.

Отец был инженер-электрик, мать – домохозяйка. В 20 лет, будучи в гостях у сестры в Петербурге, застала войну с Польшей. Добровольцем пошла в армию санитаркой, заболела тифом, комиссовалась и ушла. Братьев и сестёр не было. Только двоюродные. А мой дядя, Беликин Николай, был инженером «Аэрофлота».

– 22 июня 1941-го. Как вы узнали о начале войны?

– В это время я жил в Сокольниках, в двухэтажном деревянном доме. Была улица – называлась Огородная, сейчас она – 3-я Рыбинская, рядом обувная фабрика «Буревестник». И вот там, под окнами, с утра пошёл какой-то громкий разговор. Ну, я вышел. Все что-то судачат… и ребята – все возбуждены. Я спрашиваю: «Что случилось?» – «Война». Вот так я узнал. Народ был. Отец и двоюродный брат сразу пошли в военкомат (брат – старше меня был, а я – ещё непризывного возраста).

– Вы сказали, что вы 1922 года рождения…

– Да. Я в школе учился.

– 19 лет – это ещё не призывной возраст?

– Нет, а мне не было, потому что я родился в конце года. Мне ещё 18 лет было. 1922-й и 1941-й годы – посчитайте сами. Я в школе учился, экзамены только сдавали. Конец года. А брат двоюродный – пошёл, сразу все наши ребята пошли. В военкоматах – полно народу было. В то время не косили от армии. Даже на фронт шли добровольно. Народ был патриотически настроен – весь! Ну, может, за некоторым исключением, которые не показывали себя, что они косят от армии.

– Когда вы узнали о войне – какое было ощущение? Что она будет быстрой и победоносной – или долгой и тяжёлой?

– Все считали, что война закончится через неделю-две в нашу пользу. У нас все газеты об этом были. Будённый выступал. Я в это время в аэроклубе учился. Комиссары у нас лекции читали, что там в мире говорят, будто Германия на нас нападёт – так мы, конечно, не верим и считаем, что кишка тонка у немцев на нас напасть: мы сильнее. И мы будем воевать, только если они нападут [явное противоречие с предыдущим тезисом. – Прим. ред.], и то – на территории Германии. Но – ни пяди нашей земли! Будённый выступал на эти темы, говорил, что «мы хфашистов не боимся» (он так говорил), и что «залп нашего полка в 3 раза выше немецкого».

– Вы сказали об аэроклубе. А когда вы в него вступили?

– В 1940 году. Там обучали теории авиации. Политзанятия тоже были, естественно. И полёты. А летали – на «По-2». Нагатинская пойма рядом. Ну, короче, метро «Вешняки» знаете? И вот рядом с Кузьминским парком был аэродромчик наш, рядом с Академией ветеринарной, башня там есть такая. Вот там был перед Люберцами этот аэродром… Кузьминский. Занятия в аэроклубе были без отрыва от учёбы в школе. Учиться летать в аэроклубе мы ходили по воскресеньям. А теорию проходили в классах на Комсомольской площади, во дворе Таможенного дома: там было помещение нашего аэроклуба.

– Сколько было часов налёта на «По-2»?

– Часов налёта? Сейчас трудно мне сказать. Там не вёлся учёт налёта. У нас лётной книжки не было. Это в армии уже была лётная книжка. А в аэроклубе – сперва с инструктором летали. Он учил сперва теории, конечно, а потом практике полёта. Вот на Кузьминской площадке… сейчас там всё застроено… летали мы там с инструктором. Он делал провозные, показывал, как посадку, взлёт делать, потом фигуры пилотажа, штопор, мёртвые петли там, переворот через крыло… И мы вот так учились практике. Ну, это примерно часов 30, наверное. Не меньше.

– Когда вы окончили аэроклуб?

– В Москве мы его не успели закончить. Начались бомбёжки. Мы уже были на казарменном положении. В Кузьминском парке, прямо около этого аэродрома, у нас стояли палатки – в них мы и жили. Там же питались, рядом в академии ресторан был ветеринарный [так у автора. – Прим. ред.]. Нам давали талоны и платили даже деньги – 100 рублей в месяц. А талоны: 3 с полтиной – завтрак, 5 рублей – обед и 2 с полтиной – ужин. Мы ездили летать только по воскресеньям – а талоны нам давали на всю неделю. Поэтому всю неделю мы могли себе такие обеды там заказывать! Академики, которые там учились, на нас с завистью смотрели. Ну, в ресторане – представляете? Сразу – берёшь – и вот так кругом: мороженое, отбивные всякие. Ну, самое лучшее. А в то время это большие деньги были. Потому что зарплата была у инженера даже – рублей 200–250. Представляете?! Государство нам платило!