Чтение онлайн

— Все, в чем вы меня подозревали, — правда!

Маркиз вздрогнул, хотел было заговорить.

— Ах! Ради бога, выслушайте меня! Не перебивайте, — сказала она, умоляюще сложив руки. — Я действительно дочь герцога де Верней, — взволнованно продолжала она, — но побочная его дочь. Моя мать, мадмуазель де Катеран, постриглась в монахини, чтобы избежать мучений, которые дома готовили ей родители; пятнадцать лет она слезами искупала свой грех и умерла в Сеэзе. Только на смертном одре моя дорогая аббатиса обратилась к покинувшему ее человеку с мольбою позаботиться обо мне, — она знала, что оставляет меня одинокой, без друзей, без состояния, без будущего... Об этом человеке постоянно говорили в доме матери Франсины, которой меня поручили, но он забыл о своем ребенке. Все же герцог принял меня радушно и признал своей дочерью, потому что я была красива и потому, может быть, что он увидел во мне свою молодость. Это был один из тех вельмож времен предпоследнего короля, которые славились своим уменьем заставить людей прощать им преступления, ибо совершали их с изяществом. Больше я ничего не скажу: ведь это мой отец! Только позвольте мне объяснить, почему жизнь в Париже неизбежно должна была развратить мою душу. Друзья герцога де Верней и общество, в которое он ввел меня, увлекались иронической философией, восхищавшей Францию, потому что всюду ее излагали с большим остроумием. Блестящие разговоры, ласкавшие мой слух, пленяли тонкостью мысли или остроумно высказанным презрением ко всякой истине и святыне. Мужчины, насмехаясь над чувствами, прекрасно их рисовали, ибо сами их не испытывали, чаровали своими эпиграммами и уменьем добродушно, одним метким словом, передать целый роман, но зачастую они грешили чрезмерным остроумием и утомляли женщин стремлением превратить любовь скорее в искусство, чем в сердечную склонность. Меня захватило это течение. Правда, душа у меня, — простите мне мою гордость, — была слишком страстной, чтобы я не почувствовала, как у всех этих людей ум иссушил сердце, но жизнь, которую я тогда вела, породила во мне вечную борьбу между моими природными чувствами и порочными привычками. Некоторым выдающимся людям нравилось развивать во мне ту смелость мысли, то презрение к общественному мнению, которые лишают женщину душевной скромности и тем отнимают у нее часть ее очарования. Увы, несчастья не могли уничтожить недостатков, привитых мне богатством! — Она горько вздохнула и продолжала: — Мой отец, герцог де Верней, перед смертью признал меня своей дочерью и наследницей, значительно уменьшив по завещанию долю моего брата, своего законного сына. И вот однажды утром я осталась без защитника и без крова. Брат опротестовал в суде завещание, принесшее мне богатство. За три года, проведенных среди изобилия, во мне развилось тщеславие. Потворствуя всем моим причудам, отец пробудил во мне потребность в роскоши и пагубные привычки, тираническую власть которых не понимала моя юная и еще наивная душа. Друг моего отца, маршал и герцог де Ленонкур, старик семидесяти лет, предложил мне стать моим опекуном. Я дала согласие; через несколько дней после начала этого мерзкого судебного процесса я снова очутилась в блестящем доме, где могла наслаждаться всеми благами, в которых жестокость брата отказала мне у гроба отца. Каждый вечер старый маршал проводил у меня несколько часов, и я слышала от него лишь ласковые слова утешения. Его седины и все трогательные доказательства отеческой нежности побуждали меня видеть в его сердце те же чувства, что и в моем, — мне радостно было считать себя его дочерью. Я принимала от него в подарок дорогие уборы и не скрывала от него никаких своих прихотей, видя, что ему приятно баловать меня. Как-то вечером я узнала, что весь Париж считает меня любовницей этого жалкого старика. Мне доказали, что не в моей власти вновь завоевать честное имя, которого меня несправедливо лишили. Человек, злоупотребивший моей неопытностью, не мог быть моим любовником и не хотел быть моим мужем. В ту неделю, когда я сделала это ужасное открытие, накануне дня, назначенного для моей свадьбы с этим стариком, который все же согласился дать мне свое имя, — единственное искупление зла, какое он мог мне предложить, — он уехал в Кобленц. Я была с позором изгнана из маленького домика, где меня поселил маршал, — этот дом не принадлежал ему. До сих пор я говорила вам всю правду, как перед богом, но дальше не спрашивайте у несчастной женщины отчета о днях страданий, погребенных в ее памяти. Случилось так, что я стала женой Дантона. Вскоре ураган свалил этот исполинский дуб, который я обвила руками. Вновь я оказалась в бездне нищеты и на этот раз решила умереть. Не знаю, любовь ли к жизни или надежда утомить наконец злую судьбу и найти в глубине бездонной пропасти убегавшее от меня счастье были моими непрошеными советниками, или меня соблазнили уговоры одного молодого человека из Вандома, который уже два года льнул ко мне, как змея льнет к дереву, вероятно рассчитывая, что, дойдя до предела несчастья, я достанусь ему, — словом, не знаю, как это произошло, но я согласилась за триста тысяч франков принять гнусное поручение: приехать сюда, влюбить в себя незнакомого мне человека и выдать его властям. Лишь только я увидела вас, я сразу угадала, кто вы, по какому-то предчувствию, которое никогда нас не обманывает; и все же мне так хотелось сомневаться: ведь чем больше я любила вас, тем ужаснее была для меня уверенность. Я спасла вас из рук командира Юло, я отреклась от своей роли и решила обмануть палачей, вместо того чтобы обмануть жертву. Я была неправа: поступая так, я играла людьми, их жизнью, их политикой и собою с беспечностью девушки, для которой в мире существуют только чувства. Я считала себя любимой, я предалась надежде заново начать жизнь, но все, и даже, быть может, я сама, выдавало мое беспорядочное прошлое, — вы не могли питать доверие к женщине, столь страстной, как я. Но кто не оправдал бы моей любви и моей скрытности? Да, сударь, мне казалось, что я лишь видела тяжелый сон, что я проснулась и мне, как прежде, шестнадцать лет. Ведь я оказалась в Алансоне, где провела детство, мной овладели целомудренные, чистые воспоминания. Безрассудно и простодушно я поверила, что любовь — крещение, которое может возвратить мне невинность. На миг мне пригрезилось, что я еще девственна, ибо я никогда еще не любила. Но вчера вечером ваша страсть показалась мне искренней, и голос совести крикнул мне: «Зачем обманывать его?» Итак, знайте, маркиз, — сказала она сдавленным голосом, но с горделивым вызовом, — знайте и запомните, что я всего лишь бесчестное существо, недостойное вас. С этой минуты я вновь берусь за свою роль куртизанки, меня утомила роль женщины, которой вы возвратили все, что есть святого в сердце. Добродетель тяготит меня. Я стала бы презирать вас, если бы вы проявили слабость и женились на мне. Такая глупость простительна какому-нибудь графу де Бовану, но вам, сударь, надо быть достойным вашего будущего: без сожаления расстаньтесь со мною. Куртизанка, видите ли, была бы слишком требовательна, она любила бы вас иначе, чем простая и наивная девочка, которая на миг почувствовала в сердце чудесную надежду стать вашей подругой, всегда дарить вам счастье, быть достойной вас, возвышенной, благородной супругой, и в этом чувстве я почерпнула мужество воскресить в своей душе низкие пороки, чтобы поставить вечную преграду между собой и вами. Ради вас я жертвую почестями и богатством. Гордое сознание принесенной жертвы поддержит меня в несчастье, и пусть судьба располагает моей участью по своей воле. Я никогда вас не выдам. Я возвращусь в Париж. Там ваше имя будет моим вторым «я», и блеск, который вы сумеете ему придать, утешит меня во всех моих страданиях... А вы... вы — мужчина, вы забудете меня... Прощайте!

Она бросилась бежать к долине Св. Сульпиция и исчезла прежде, чем маркиз успел подняться и удержать ее; но она вернулась, спряталась во впадину скалы и из своего тайника с любопытством и сомнением наблюдала за маркизом; она увидела, что он идет куда-то наугад, машинально, как человек, сраженный несчастьем.

«Неужели это слабая душа? — сказала себе Мари, когда он скрылся из виду, когда она ощутила разлуку с ним. — Поймет ли он меня?»

Она вздрогнула и вдруг быстрым шагом одна пошла к Фужеру, словно боялась, что маркиз последует за нею в город, где его ждала смерть.

— Ну что, Франсина? Что он сказал тебе?.. — спросила она, когда верная бретонка присоединилась к ней.

— Бедный! Мари, мне стало жалко его. Вы, важные дамы, умеете ранить словами, как кинжалом.

— Каков он был, когда подошел к тебе?

— Ко мне? Да разве он заметил меня?.. Ах, Мари, он любит тебя!

— О! Любит или не любит — в двух этих словах для меня рай или ад. Между двумя этими гранями нет места, куда могла бы ступить моя нога.

Теперь, когда свершилась ужасная участь Мари, она могла всецело отдаться скорби; лицо ее, оживлявшееся до тех пор разнообразными чувствами, вдруг осунулось, и после целого дня непрестанных волнений, переходов от предчувствия счастья к отчаянию, красота ее внезапно утратила блеск и ту свежесть, источник которой — отсутствие страстей или упоение блаженством. Вскоре после ее возвращения к ней явились Юло и Корантен, горя нетерпением узнать о результатах столь безрассудного путешествия. Она встретила их веселой улыбкой.

— Ну, — сказала она Юло, заметив вопрошающее и озабоченное выражение на его лице, — лиса вновь попадет под выстрелы ваших ружей, и скоро вы одержите славную победу.

— Что же случилось? — небрежно спросил Корантен, искоса бросив на мадмуазель де Верней взгляд, каким подобные дипломаты стараются уловить чужие мысли.

— Ах, — ответила она, — Молодец увлечен мною более чем когда-либо, и я заставила его проводить меня до ворот Фужера.

— Видимо, ваша власть там и кончилась, — сказал Корантен, — у этого бывшего страх, должно быть, сильнее любви к вам.

Мадмуазель де Верней презрительно посмотрела на него.

— Не судите по себе, — ответила она.

— Почему же вы не привели его сюда? — спросил он невозмутимо.

— А что, если он действительно любит меня? — сказала она Юло, кинув ему лукавый взгляд. — Очень бы вы рассердились, если бы я спасла его и увезла из Франции?

Старый солдат подошел к ней быстрыми шагами и почти с восторгом поцеловал ей руку; но затем он пристально посмотрел на нее и с мрачным видом сказал:

— А вы забыли? Два моих друга и шестьдесят три моих солдата!..

— Ах, полковник, он не виноват в этом, — ответила она со всею наивностью страсти, — его обманула злая женщина, любовница Шарета, — она, думается мне, готова выпить кровь у синих...

— Не смейтесь над командиром, Мари, — заметил Корантен, — он еще не привык к вашим шуткам.

— Замолчите, — ответила она, — и помните, что тот день, когда вы станете мне слишком противны, будет последним днем нашего знакомства.

— Я вижу, мадмуазель, что мне надо готовиться к сражению, — спокойно сказал Юло.

— Вам оно не по силам, дорогой полковник. У них в Сен-Джемсе больше шести тысяч человек, регулярные войска, артиллерия и английские офицеры, — я сама видела. Но что могут эти люди сделать без него? Я согласна с Фуше: его голова — это всё!

— А получим мы его голову? — нетерпеливо спросил Корантен.

— Не знаю, — беспечно ответила она.

— Англичане! — гневно воскликнул Юло. — Только этого ему и не хватало, чтобы стать настоящим бандитом! Ну, погоди! Я тебе покажу англичан!.. А кажется, гражданин дипломат, ты частенько терпишь поражения от этой девушки, — сказал он Корантену, когда они отошли на несколько шагов от дома.

— Вполне естественно, гражданин командир, что ее слова совсем тебя сбили с толку, — раздумчиво ответил Корантен. — Вы, солдаты, не знаете, что существует несколько способов вести войну. Искусно пользоваться страстями мужчин и женщин как пружинами, приводя их в движение на пользу государства, поставить на свое место все колесики той огромной машины, которую называют «правительство», включив в ее механизм самые неукротимые чувства, и с наслаждением управлять рычагами, — разве это не значит творить, подобно богу, быть средоточием целого мира!

— Разреши мне предпочесть мое ремесло твоему, — сухо ответил Юло. — Делайте все, что вам угодно, с вашими «колесиками», но я не признаю другого начальства, кроме военного министра. Мне даны указания, скоро я выступлю в поход с моими удальцами, и мы ударим на врага в лоб, тогда как ты хочешь схватить его за хвост.

— Ну, к походу ты можешь готовиться, — ответил Корантен. — Как бы эта девушка ни казалась тебе непроницаемой, но, судя по тому, что мне удалось угадать, — схватка неизбежна, и вскоре я доставлю тебе удовольствие встретиться лицом к лицу с главарем этих разбойников.

— Как так? — спросил Юло и отступил на шаг, чтобы получше рассмотреть эту непонятную для него фигуру.

— Мадмуазель де Верней любит Молодца и, может быть, пользуется взаимностью, — глухим голосом сказал Корантен. — Понятно! Маркиз, красная лента через плечо, молод, остроумен и, кто его знает, пожалуй, все еще богат! Сколько соблазнов! Было бы очень глупо с ее стороны не действовать в свою пользу и не постараться выйти за него замуж, вместо того чтобы выдать его нам. Она хочет обмануть нас. Но в ее глазах я прочел какую-то растерянность. Вероятно, у влюбленных будет свидание; возможно, оно уже назначено. Ну что ж, завтра этот человек попадется мне в руки, и я-то уж его не выпущу. До сих пор он был врагом Республики, но несколько минут назад он стал моим врагом, а все, кто осмеливался встать между мною и этой девушкой, умерли на эшафоте.

Закончив свою речь, Корантен вновь погрузился в задумчивость и не заметил, какое глубокое отвращение появилось на лице честного солдата, ибо в эту минуту Юло понял сокровенную суть всей интриги и механизм пружин, употребляемых Фуше. Он решил противодействовать Корантену в том, что не могло существенно повредить успеху дела и желаниям правительства, решил дать врагу Республики возможность умереть честной смертью; с оружием в руках, а не от руки палача, поставщиком которого, по собственному своему признанию, оказалась эта ищейка тайной полиции.