Чтение онлайн

Но, признаться, перспектива быть всенародным шутом мне тоже сразу не понравилась. Мутная какая-то дичь, заключил я, снова покосившись на продырявленное тело бродяги. Мало того что грохнуть могут в любой момент, так ещё и денег, как выяснилось, не дают. Сплошное наебалово, словом.

Поэтому я решил вконец оборзеть. И прямо спросил:

– А можно не участвовать в этом вашем карнавале? – глядя, как вьетнамка елозит мокрой тряпкой по полу, размазывая кровь. В тусклом свете ламп потеки казались почти чёрными, и со стороны можно было подумать, что на самом деле кто-то разлил соевый соус. Или разбил баночку с вишнёвым вареньем. Психологическая защита, ну, вы понимаете. Я подспудно решил для себя, что кровь бутафорская, и именно поэтому остался в здравом уме.

Кстати, забавно, что мы часто сравниваем её с кетчупом, вином или сиропом, да? Как будто в глубине души хотим попробовать на вкус.

Вьетнамка, отжав тряпку над ведром, выпрямилась и поглядела на меня с плохо скрываемой насмешкой.

– То есть все участвуют и не жалуются, а ты какой-то особенный? Самый умный, что ли?

Я вскинул руки в знак капитуляции, поспешив уверить:

– Не-не, я просто спросил. – После чего, подумав, добавил: – А за что ты его… ну, – и замялся, кивком указав на труп мужика. Так, будто тот мог услышать известие о собственной смерти и оскорбиться. Вскочить, знаете, и возмутиться: «Ну вот обязательно напоминать, да?! У меня сейчас вьетнамские флешбэки начнутся!»

– Коммерческая тайна, – старуха со значением подняла палец, – это тебе не хер собачий. И ведь предупреждали же. Пункт сто тринадцать, подпункт три тысячи двести семь. Читать надо, прежде чем подписывать! – сварливо гаркнула она. Тряпка выпала из её рук и с влажным причмокиванием шлёпнулась на пол, как кусок сырого мяса. – Не читают, потом жалуются.

– Так он же это прям на камеру сказал, – осторожно напомнил я. – Толку-то? Теперь все в курсе. Побежали уже, небось, лампочки проверять.

– Да это потом на монтаже вырежут, – уверила вьетнамка, не меняясь в лице. И со звериной серьёзностью принялась снова надраивать пол.

Я, титан мысли, конечно, не придумал ничего лучше, кроме как спросить:

– А меня тоже вырежут? – И, осознав, что сейчас сказал, расхохотался. Ведь подразумевались кадры с моим участием, вот этот наш с ней разговор, но прозвучало двусмысленно, согласитесь.

– Будешь трепать языком – и тебя вырежем, – с очаровательным простодушием подтвердила вьетнамка.

Тут я даже приуныл. Язык у меня был без костей, и я запросто мог ляпнуть какую-нибудь глупость, искренне позабыв о существовании всяких коммерческих тайн. Не поймите меня неправильно, не то чтобы я очень боялся смерти. В конце концов, мы близко сталкиваемся с ней каждый день – когда засыпаем. Сон, как и оргазм, – это la petite mort [8] . Но что может быть позорнее, чем сдохнуть на глазах у миллионов гогочущих зрителей?

Забавно, да, ведь в итоге именно таким нехитрым образом я решил сохранить человеческое достоинство и право на свободу слова. Спросите, почему? Всё просто: кровь очищает от заблуждений и предрассудков. Можно презирать участников по ту сторону экрана, но нельзя не восхититься их выпростанными кишками. Зрелище чужих внутренностей пьянит и завораживает, но вместе с тем проясняет сознание. Когда смотришь на синюшно прелестный труп, вдруг понимаешь, насколько сильно любишь людей.

Что, поверили, да? Ах вы мои маленькие кровожадные ублюдки! Нет, на самом деле я ни о чём таком не думал, у меня просто случилась катарсическая истерика. Но об этом позже.

– И что, – поинтересовался я у вьетнамки, – мне теперь тоже скажут подписать этот… как его… договор о неразглашении?

Та окунула в воду липкие от крови руки и буркнула:

– С такими вопросами – к Майе. Она тут главная, вот с ней и разбирайся.

– А где её найти?

Вьетнамка снова что-то рявкнула на своём неразборчивом торопливо-нервном языке, и из кухни вышел здоровенный детина с усталым лицом злого козла. В руках у него сверкал нож – красивый такой, знаете, чёрный, из рекламы, звучавшей из каждого утюга. Вы тоже её слышали. Бойкий женский голос уверял, что лезвие выточено из вулканического стекла и способно разрезать чуть ли не само время и пространство, хотя можно было справедливо полагать, что в основе чудо-материала лежал обыкновенный маркетинговый пиздёж.

Как бы там ни было, нож казался опасно острым, и я инстинктивно подался назад вместе со стулом. Перевёл взгляд вниз и с досадой заметил, что измазал недавно выстиранные кеды в крови. Теперь подошвы мерзко липли к полу, оставляли за собой тёмные следы. Вообще-то я весь был в ней: кровь клейкой плёнкой покрывала руки, лицо, шею, тягучими каплями стекала с волос. Но именно запачканные кеды расстроили меня больше всего.

Знаете, что я думаю? Ты можешь выглядеть как последний чухан, ходить в грязных рубашках, с немытой головой, но обувь – обувь должна быть безупречной. Если человек не уделяет внимания чистке ботинок, о чём с ним вообще можно говорить?

– Ван тебя проведёт, – сказала старуха, не замечая моих душевных терзаний.

Я снова глянул на кеды, рассмотрел их со всех сторон и окончательно уверился в том, что в таком виде никуда не пойду.

– А можно умыться хоть? – покосившись на нож в руках Вана, осторожно поинтересовался я.

Хозяйка перевела вопрос, и амбал поглядел на меня с такой свирепостью, что сразу стало ясно: лучше его не злить. Он стиснул рукоять ещё крепче. Чёрное лезвие бескомпромиссно взблеснуло в свете ламп, и мне снова поплохело.

– Слушайте, ребята, – пришлось улыбнуться, дабы изобразить дружелюбие, – а вам не кажется, что вы слегка, ну, са-амую малость… – Я замолчал, подбирая подходящее слово. – М-м… переигрываете? Я ж вообще не при делах. Чего вы взъелись-то?

Нетрудно догадаться, что моя пламенная речь не произвела на этих двоих никакого эффекта. Вьетнамец больно схватил меня за локоть и рывком сдёрнул со стула, потащив за собой, как мешок с говном.

– Это нарушение неприкосновенности! – завизжал я, возя ногами по полу, пытаясь разжать чужие пальцы, цепкие, будто зубья капкана. – Я свободный человек! И у меня есть гражданские права! Я буду жаловаться! Васиштха, сделай что-нибудь!

Громила, не внимая воплям, вытащил меня на раскалённый воздух. В глаза ударил мучительно яркий, душевынимающий солнечный свет. И я обречённо подумал: дело дрянь. Кем бы ни была эта Майя, встреча с ней не обещала ничего хорошего.

Пока мы шли (а путь оказался довольно долгим, растянувшимся на целую вечность, как блуждание по бескрайней пустыне), я всё фантазировал, пытался представить её образ. Думал, какая она – сука, создавшая это сраное шоу.

Может, девчонка лет двенадцати, у которой на плече висит винтовка?

Может, бритоголовая шлюха, напичканная силиконом?

Может, беременная старуха?

Позже я понял, что одновременно и ошибся, и оказался чертовски прав. Эта тварь могла носить какие угодно лица, потому что своего собственного у неё не было.

Когда вьетнамец протащил меня по лестнице одного из неприметных зданий и втянул в белый, как операционная, кабинет, Майя, одетая в идеально отглаженный брючный костюм, сидела в кресле, забросив ногу на ногу, и курила сигару. Короткие, блестящие от лака волосы были зачёсаны назад. Но я, как ни силился, не мог её рассмотреть: черты смазывались, казались настолько блёклыми, что пропадали совсем. Нечто похожее, знаете, бывает во снах: лица наслаиваются друг на друга, размываются и в конце концов не остаются в памяти. Вроде понимаешь, что видел какого-то человека, но, хоть убей, не можешь вспомнить, как он выглядел. Потом этот мутный образ долго зудит в подсознании, вызывает острое чувство дискомфорта, и ты ходишь из угла в угол, испытывая желание расчесать голову до крови, чтобы избавиться от наваждения.