Схватка за Родос
Шрифт:
— Сигнала нет с поста вашего участка!
Ньюпорт поднял тяжелый боевой топор, увенчанный по всей верхушке длинными шипами, и рявкнул:
— Торнвилль, за мной! Сэр Грин, смотри в оба! — а затем бросился вместе с прибывшими воинами по стене.
Пробежали два бдящих малых поста и уже на третьем застали злоумышленника, а точнее — разгильдяя, мирно спавшего и сжимавшего в руке винную флягу. Вместо него бдел большой полосатый пес, смотрящий на пришедших исподлобья умными карими глазами, словно пытаясь донести до них взглядом, что он-то свою службу правит, можно не беспокоиться, только вот факелом помахать, увы, не в состоянии.
Вестник облегченно выдохнул:
— Слава Богу, не враг проник!
Однако английским рыцарям от этого было не легче. Не говоря ни слова, сэр Томас Ньюпорт резко взмахнул топором и всадил его лезвие в грудь спавшего. Тот страшно захрипел, дернулся, выпучив глаза, и затих. Пес завыл, все прочие молчали. Наконец, Лео глухо выдавил из себя:
— Что ж так?
— Мое право, — сухо и в то же время торжественно изрек Ньюпорт, выдернув обратно топор. — Позор английского штандарта смывается только кровью. Кроме того, — желчно усмехнулся богатырь, — ничего особенного не произошло: каким я его застал, таким и оставил!
После этих слов сэр Томас поднял труп над головой и с размаху швырнул его в ров:
— Доложите, что все в порядке. Я сам останусь тут до утра, а ты, Торнвилль, иди на место.
Потрясенный Лео вернулся на пост, поведал Грину о случившемся: тот произнес, сочувственно качая головой:
— Сэр Ньюпорт — да, истинный Геракл. Чуть что — лучше ему под руку не попадаться. Но наш человек, хоть и винопийца, и женонеистов!
Торнвилль понял, что сэр Грин, несмотря на все свои похвальбы и заверения, все же глотнул лишнего: его забирал хмель — как и его четвероногого собутыльника, беспричинно-весело, по-щенячьи тявкающего.
Что оставалось — только думать об Элен… Они виделись позавчера — а словно вечность прошла. Эта любовь урывками, краткое неистовство в алькове — и снова неизвестность. Жива ль Элен? Уцелеет ли он? Будь проклята война!
Рассвет огласился грохотом османских орудий — началась генеральная бомбардировка крепости в целом и башни Святого Николая в частности. Поистине, не только современники д’Обюссона, но и люди более позднего времени приписывали изобретение пушек не кому иному, как отцу зла и лжи — дьяволу.
В частности, мощь артиллерии поразила воображение Джона Мильтона, очевидца схваток гражданской войны в Англии 1640–1649 годов, поэта и ненавистника всякой тирании. Позднее в его "Потерянном рае" архангел Рафаил поведал Адаму о восстании Люцифера, когда падший архангел, потерпев первое поражение от небесного воинства, придумал извлечь из недр земли, куда были свергнуты мятежные ангельские полки, порох:
Вот эти-то частицы, что огнем Насыщены подспудным, нам достать Потребно из глубоких, мрачных недр, Забить потуже в длинные стволы, Округлые и полые, поджечь С отверстия другого, и тогда, От малой искры, вещество частиц, Мгновенно вспыхнув и загрохотав, Расширится и, развивая мощь Огромную, метнет издалека Снаряды, полные такого зла, Что, все сметая на своем пути, Повергнут недругов и разорвут На клочья. Померещится врагам Испуганным, что нами грозный гром Похищен у Того, Кто им владел Единственно…Архангел Рафаил предупреждает своего слушателя:
Может быть, Адам, Из твоего потомства кто-нибудь, Когда в грядущем злоба возрастет, По наущенью Дьявола создаст Такое же орудье, на беду И муку человеческим сынам Греховным, жаждущим кровавых войн И обоюдного братоубийства. И Рафаил вспоминает далее: Пред нами, в три ряда, Поставленные на колесный ход, Лежали исполинские столпы, По виду — из железа или меди И камня. Это более всего Напоминало три ряда стволов Сосны и дуба, срубленных в горах, Очищенных от сучьев и ветвей И выдолбленных, — если бы не жерло Отверстое, разинувшее пасть Из каждого ствола… Стоял За каждым — Серафим, держа в руке Горящую тростину. Изумясь, Гадали мы; увы, недолго. Вдруг Они тростины протянули разом И прикоснулись к маленьким щелям, Пробитым в комлях дьявольских махин. Мгновенно небо заревом зажглось И тотчас потемнело от клубов Густого дыма из глубоких жерл, Что диким ревом воздух сотрясли, Его раздрали недра и, гремя, Рыгнули адским пламенем и градом Жележных ядер и цепями молний; И необорно, точный взяв прицел На противостоящие войска, Сразили победителей с таким Неистовством, что ни один герой, Державшийся доселе, как скала, Не в силах был остаться на ногах. Десятки тысяч падали вповал… [20]20
Перевод с англ. А. Штейнберга.
Право слово, лучше и не скажешь — да и ни к чему, коль уже сказано.
Желто-серой громадой на пути завоевателей стояла башня Святого Николая, окутанная дымами пожаров и пушечных выстрелов. Шесть дней длился ад бомбардировки. Триста прямых попаданий выдержала башня, прежде чем с шумом поползла вниз каменная кладка, калеча и давя защитников — рыцарей, сарджентов, простых родосцев и их женщин, кормивших воинов и ухаживавших за ранеными. Правда, "оползень" прошел относительно удачно, навалив собой словно бы еще одну стену как раз против направления самого интенсивного огня.
Кстати, начни башня "ползти" чуть ранее, может быть, судьба одного из реальных героев этой драмы сложилась бы иначе, а так… Задержка с уничтожением башни Святого Николая привела к тому, что Мизак осуществил-таки свое намерение: приказал Фрапану собираться в тыл крестоносцев и разыграть роль перебежчика. Георг пытался было отвертеться, но Мизак-паша его не слушал, доказывая, что теперь от немца больше толку будет изнутри крепости, нежели снаружи. В самом деле, педантичность и исполнительность немца сыграли против него.
— Бомбардировку ты нам, хвала Аллаху, наладил, литейню тоже. Разорвавшиеся или подбитые гяурами орудия успешно переливаются и вновь идут в дело, пороху много, а на днях еще, по моему запросу, из Ликии и Карии подвезут, так что хоть год стреляй, да еще и на мины хватит. Прицельного огня — вот, чего недостает. Это и будет твоим главным делом. Будешь посылать стрелы с письмами, в коих будешь уведомлять о слабых местах крепости.
— Если за мной станут следить, это будет невозможно, — сухо отрезал немец.
— Конечно, станут, кто бы сомневался. Но это поначалу, а потом — поверят. Дашь пару советов, и вот, ты уже привлечен к защите крепости, остается только ее успешно сдать.
— Очень неверный расчет, чтобы на нем что-либо основывать.
— Ну а ты думаешь, я больше ничего не придумал? Есть мысль, причем она сработает, даже если тебе не удастся посылать стрелы с записками. Соображение мое такое: все равно они постараются использовать твой талант, это несомненно. Будешь руководить, возможно, что тебя допустят и к орудиям. Так вот — ровно в полдень, который нетрудно будет определить и без часов по отсутствию тени, ты как бы непреднамеренно будешь давать выстрел из пушки в том месте, где укрепления наиболее ветхи или имеют еще какой благоприятный нам дефект; потом сразу уйдешь, и где-то через четверть часа на этого место мы и будем направлять главный огонь. Никто не заподозрит этакое дело!
— Полдень назначен для того, чтоб не перепутать именно мой выстрел с чьим-либо чужим? — несколько заинтересованно спросил Георг.
Затея визиря показалась ему довольно интересной и, самое главное, как будто бы безопасной для него, Фрапана.
— Естественно. А если пальнет кто с тобой, беды не будет: оприходуем два места, три — все равно, одно-то из них твое будет! А то еще лучше можно сделать — выставишь на таким образом обозначаемые тобою батареи иоаннитов, вот мы и будем давить их по твоему сигналу. Видишь, как все неплохо придумано? Надеюсь, ты ведь не заподозрил меня в желании избавиться от тебя? Согласись, я в любой миг мог бы это сделать без излишних хлопот. Нет, ты нам еще нужен. Есть еще острова — Крит, Кипр… И на всех — крепости великие. Кто нам поможет покорить их, как не ты с твоим талантом? Так что давай, служи и будешь великим человеком — я тебе это обещаю. А пока, чтобы ты не сомневался, смотри! — Мизак достал увесистый мешочек с золотом и потискал его в руках: — Видишь? Тяжелый! Как только ты окажешься внутри родосской крепости, он будет переслан при первой же оказии твоей жене. — Фрапан одобрительно кивнул, и Мизак продолжил: — Побежишь на рассвете. Опыт и наблюдение подсказывают, что они принимают перебежчиков — как и мы. Так что полагаю, они не подстрелят тебя, но тебе надо вести себя правильно — крадись, будто ты опасаешься слежки или преследования с нашей стороны, и вместе с тем делай какие-нибудь сигналы тем, кто на стенах и башнях, даже если никого не увидишь. Полагаю, сработает, а лицедей ты, насколько я знаю, не из последних. А там — кто знает? Может, настолько войдешь в доверие, что и самого д’Обюссона отправишь к предкам. За такое дело быть тебе пашой!