Чтение онлайн

Если не с этими словами, то уж с авторитетом коменданта никто спорить не стал; вечерело, и надо было все успеть сделать до отбоя. Галера пристала, и для большей части ее экипажа дела закончились ночным отдыхом. Оставалось разобраться с павшим рыцарем из Петрониума, больными и ранеными и, самое главное, турками. Тело павшего понесли к кладбищу у церкви Святого Антония, в каковой его и оставили до утра, чтобы те, от кого это зависело, подобающим образом погребли его. Раненый рыцарь был доставлен в госпиталь Святой Екатерины, уже восстановленный из руин, а прочих доставили в старый госпиталь, расположенный неподалеку от Арсенальных ворот, ибо новый госпиталь по-прежнему никак не достраивался, так что еще со времен Великой осады пациентов размещали в обоих зданиях — в старом и в строящемся.

Бывших беглых рабов и раненых в бою матросов, гребцов, воинов и сарджентов на время разместили в старом госпитале — их окончательное размещение должен был утвердить инфирмарий, а пока что, на ночь глядя, начался врачебный осмотр одних, в то время как к тем, до кого не дошла очередь, подсаживались капеллан и госпитальный писец, проводившие опрос и затем составлявших завещание — так всегда полагалось по прибытии. Альварец де Зунига и сопровождавшие его турки, понимая, что великий магистр вряд ли будет заниматься ими на ночь глядя, расположились по резиденциям "землячеств"; Альварец обеспечил туркам ужин и ночлег в резиденции Испании. Неторопливо шествуя, турки с одобрением — словно потенциальные хозяева — осматривали рыцарские постройки, украшенные многочисленными гербами их создателей и владельцев; их внимание привлекли и крокодилообразные горгульи на резиденции "языка" Франции по правую руку, и находящийся там же небольшой храм Святого Троицы со статуэткой Богоматери с младенцем Иисусом на руках.

— Мерьемана и Иса! — почтительно указал один другому, и оба торжественно вздохнули: может, не все так у этих гяуров и потеряно. Даже на своей душе и совести полегче стало…

А тем временем в госпитале, пока страдальцам оказывали первую помощь, орденский госпитальный чиновник заунывно-наставительно — ибо уже невесть в какой тысячный раз — оглашал пациентам правила поведения, знакомые читателю еще с того момента, как в цепкие лапы эскулапов попал веселый сэр Грин:

— Ежедневное посещение мессы обязательно, да возблагодарите Господа, что не отъял Он вас еще с лица земли, но дал время и возможность покаяться в грехах ваших. Серебряную посуду не воровать, да не воздадите злом за оказанное вам добро. В карты и кости не играть, ибо все сие от лукавого. Сиделок не щупать, но относиться с почтением, как к матерям и сестрам вашим. Книги читать исключительно высоконравственного содержания, за чем будет особый присмотр… — И так далее в том же духе, так что канонир Гарри в душе выругался и прошептал одному из Сарджентов:

— Да это почище турецкого рабства будет! — Но тот в ответ только застонал от боли.

Гарри выругался и подумал, что надо отсюда поскорей выбираться, да к Роджеру в команду. Негоже бравому канониру в таком госпитале отлеживаться, что годен лишь, пожалуй, для благообразных агнцев. Кровь свою за Господа он завсегда прольет, а вот монашеским житием вряд ли Ему угодит — натура не такая!..

Брат наш и господин сейчас в церкви Святого Иоанна, на посвящении в братья ордена, — утром следующего дня сухо ответствовал Альварецу во дворце великого магистра педантичный итальянский рыцарь Филельфус, бессменный секретарь д’Обюссона. — Либо вам всем придется ждать здесь, либо где-нибудь еще, пока церемония не завершится. Разумеется, я не возьму на себя наглость прерывать действо, да и турок, сам понимаешь, в храм ввести не можно. Единственное, что еще скажу — так это то, что после церемонии наш брат и господин должен переговорить с мастерами-каменщиками. После этого, полагаю, он соизволит принять тебя, брат Альварец, и твоих турок.

— Ну, по крайней мере, ты можешь удовольствовать наших гостей, пока я схожу в храм?

Бесстрастный Филельфус покачал головой:

— Напрасно ты привел их сюда. Гораздо разумнее было бы оставить их в "оберже" твоего "языка" вплоть до прояснения обстоятельств их встречи с братом нашим и господином.

— Но сначала я должен сам переговорить с великим магистром!

— Тогда тем более зря ты привел их сюда. Хочешь совета? — помявшись, спросил флегматичный секретарь.

— Изволь!

— Отправь своих нехристей в "оберж", а чтоб они не обижались, закати им знатный пир, а сам ступай в храм, коль скоро дело кажется тебе таким важным, и постарайся перехватить магистра перед его делами с каменщиками, доложи свое известие. А там уж он сам ответит тебе лучше и точнее, нежели я. Говорят, в "оберже" Франции вчера была отменная плясунья из мусульманок. Подсласти своим туркам пилюлю этой прелестницей, они и забудут, зачем приезжали. Только я тебе ничего не говорил, и упаси тебя Господь, чтоб об этом проведал Пьер. Наш брат и господин, — торопливо поправило себя официальное лицо, и де Зунига, получивший более, нежели рассчитывал, буквально полетел обустраивать своих подопечных.

Обустроив все, как надо, согласно житейским советам достопочтенного Филельфуса брат Альварец не более чем через четверть часа уже входил в главный орденский храм Святого Иоанна — духовное сердце средневекового Родоса, где, как правильно указал Филельфус, шла церемония посвящения в рыцари нового брата, Пьера де Ру. Принеся торжественный обет и получив заветную мантию, он давал поцелуи старшим братьям в знак мира, любви и братства, а под небесно-синими с золотыми звездами сводами храма Святого Иоанна в очередной раз ликующе гремело песнопение из псалмов 47-го и 32-го, знаменовавшее прием в орден нового брата-рыцаря…

Де Зунига протиснулся к великому магистру и тихо сказал ему:

— Брат мой и господин, я осмелился покинуть вверенный мне замок, ибо дело, с которым я прибыл, поистине чрезвычайно и требует твоего благосклонного внимания.

Д’Обюссон посмотрел в лицо Альвареца своими ясными голубыми глазами, огладил ладонью окладистую бороду, обильно побеленную сединой от перенесенных страдании от ран, и сказал:

— В нескольких словах.

— Зизим, брат султана Баязида, понеся поражение в Карамании, по совету местного властителя Касым-бека обратился к ордену, ища покровительства и защиты — его эмиссары прибыли в Петрониум, а сам он ждет нашего решения на побережье Киликии, непрестанно рискуя жизнью. Говорят, Зизим уже посылал кого-то на Родос.

Д’Обюссон, широко перекрестившись, возвел очи на храмовое распятие и прошептал:

— Дело небывалое, сулящее не только великие труды, но и, возможно, спасение всего ордена…

— Так помыслил и я, брат мой и господин, и вот я здесь, и послы Зизима сейчас размещены в резиденции нашего "языка" в ожидании приема.

— Хорошо… Очевидно, с первым посланцем что-то случилось в пути, потому что это все для меня великая новость… Пойдем со мною к каменщикам, заодно порассуждаем немного — перед ужином я соберу "столпов" на совет. Пусть турки предстанут пред ними, а там подумаем, собирать ли нам чрезвычайный капитул или и так все порешим.

Великий магистр попросил у братии прощения за то, что покинет их, не разделив праздничной трапезы, поскольку дела его обуревают. Племянник д’Обюссона, рыцарь Ги де Бланшфор, к описываемому времени благополучно вернувшийся из своей заграничной миссии, обеспокоенно предложил сопровождать дядю, но магистр сказал, что в этом нет нужды:

— Я уже вполне хорошо хожу и без палки…

— Да не вменит мне брат и господин мой это в ослушание, но я считаю своим долгом сопроводить тебя.

Пьер вздохнул и направился к выходу в сопровождении де Зуниги и де Бланшфора. Заметив, что на него смотрит дель Каретто, он взмахом руки призвал его присоединиться.

Великий магистр вышел из храма, вдохнул полной грудью ароматный южный воздух и вдруг закашлялся, так что кровь оросила его бороду.

— Так и знал! — воскликнул Бланшфор, поддерживая дядю, а дель Каретто предложил:

— Его надо усадить или немедленно препроводить во дворец. — Но д’Обюссон, не будучи в силах говорить, отрицательно помахал рукой, и рыцари заботливо усадили его на скамью близ храма.

Им было тяжело видеть своего геройского предводителя в таком состоянии, но что поделать! Хвала Господу, он все же остался жив!.. 27 июля 1480 года… Вспоминается, как страшный и славный сон… Сам д’Обюссон писал в своей победной реляции германскому императору: "В этих битвах мы потеряли многих наших рыцарей, храбро бившихся в толще вражеских войск. Мы сами и наши соратники получили много ран, но, поставив сильный гарнизон на бастионах, мы вернулись домой возблагодарить Бога, ибо наверняка не без Божией помощи мы спаслись от резни, и несомненно, что Бог Вседержитель послал нам помощь с небес".