Чтение онлайн

И Иван стал пересчитывать в уме, сколько соберется у него праздничных подачек, присчитывал их к тому, что у него уже было скоплено раньше, и соображал, что ему достанет этих денег, чтобы прожить лето на отдыхе, в деревне, а потом приискивать новое место, если не уцелеет за ним старое.

Он продолжал раздумывать, когда опять раздалась трель звонка: это городовой вызвал швейцара, сорвал на нем свое неудовольствие за то, что не мог дозвониться дворника, и велел передать "старшему" "от имени частного пристава", чтобы сию же минуту панели и улица были очищены от снега.

Иван пошел отыскивать старшего дворника.

Николай Дементьич, "старший", только что вернулся из булочной, куда он неизменно каждое утро ходил самолично, не доверяя никому разнообразный выбор своих любимых булок. Он сел было за самовар, когда Иван пришел его "потревожить" и передать ему полицейское распоряжение.

– - Ладно,-- нехотя ответил "старший",-- вот ребята наносят дрова, так пойдут и улицу чистить. А ты бы, толковый парень, взял сам покуда метлу, да и посмел хоть немного слякоть-то с панели.

– - Это не моя обязанность. А как мне сегодня еще и нездоровится, так и не могу,-- возразил Иван.

"Старший" искоса, сурово взглянул на него. Сам здоровяк, не любил Николай Дементьич больных людей и давно придирался к швейцару.

– - Вам все нездоровится,-- сердито промычал он.-- Эка дело трудное -- панель подмести. Небось, не околеешь.

– - Вы не лайтесь, я и сам ответить могу. А панель мести сегодня не стану.

– - "Не стану",-- передразнивал "старший".-- А я вот хозяину про вашу лень-то скажу. Тунеядцы, одно слово -- тунеядцы!

– - Сказывайте. Я свое дело и без вас знаю,-- ответил ему Иван и вышел озлобленный, дрожа от волнения.

Проходя мимо дворницкой кухни, он зашел туда, взял в жестяной чайник кипятку и, вернувшись в свою каморку, затопил печку и сел пить чай. Это его несколько согрело и успокоило.

II

Начался обычный день. Хлопали наружные двери, Иван выскакивал из своей каморки в швейцарскую, бежал отворять и затворять, вытягиваясь в струнку пред более важными посетителями или уходящими квартирантами. Пришел почтальон и сдал Ивану письма и газеты. Один ва другим пришли в контору Пфирзига конторщики -- их было более дюжины,-- прошел артиллерийский капитан, прошел, уходя на службу, "статский генерал" из третьего этажа, прошла массажистка к баронессе в бельэтаж, принесли картонки с шляпками и перчатками к "троюродной сестре" какого-то банкира, никогда не называвшего своей фамилии,-- прошло еще несколько человек. Потом поток обычных прохожих этой лестницы на некоторое время приостановился, все затихло, и только на каменном полу швейцарской осталась широкая полоса грязных следов, натоптанных прошедшими.

Иван взял швабру и попробовал смести грязь; по это мало помогло: грязь только еще более размазалась, и он пошел ва домовой судомойкой.

Дряхлая, тщедушная, выжившая из ума старушонка исполняла обязанности поломойки, судомойки и прачки при дворницкой этого дома. Бог знает, когда и кем она была возведена в это звание. Это случилось как-то само собой. Наняла она угол в подвале рядом с дворницкой, прописали ее паспорт "до места", искала она года два "этого самого места", и никто не хотел брать убогую развалину; а если где и брали, то через три-четыре дня отсылали за негодностью. А жить чем-нибудь нужно -- нельзя не жить. Приходилось работать, где случится, поденно. Угодила она как-то своей глупостью старшему дворнику, и так как дом был большой, то ей стали поручать разную случайную работу и иногда платили, иногда нет. Постепенно сделавшись в этом доме своим человеком и утомившись безуспешным исканием места, старуха примирилась со своим неопределенным положением и привыкла к нему, как привыкает к дому и дворовому люду дворняга-пес, случайно подобранный на улице. Глупая, безобидная Софрониха походя принимала от всех и пинки, и подачки.

– - Софрониха,-- крикнул Иван, увидав ее проходящей из прачечной в дворницкую,-- иди скорей ко мне в швейцарскую пол подтереть.

– - Ишь ты, подишь ты! Наследили, знать, больно? Приду сейчас.

Чрез несколько минут она уже была в швейцарской и усердно терла каменный пол, выжимая потом над ведром грязную тряпку с тем сосредоточенным видом, какой бывает за работой у всякого мастерового, любящего свое дело. По окончании мытья Иван предложил ей зайти к нему распить оставшийся еще в чайнике полуостывший чай.

– - Ну, вот спасибо, молодец,-- поблагодарила Софрониха,-- иди, готовь угощенье, гостья сейчас явится.

Она унесла грязное ведро, вымыла руки и, вернувшись, торжественно уселась в каморке у Ивана за чай.

– - Как поживаете, Иван Митрич?
– - начала она тоном гостьи, наливая на блюдечко чаю.

– - Плохо, Софрониха. Кашель больно одолевает; лихорадка вот тоже. С самой масленицы вот маюсь.

– - А ты бы снадобья какого принял.

– - Да что снадобье!.. Начинал было, да бросил. Толку-то нет. Ходил я осенью к доктору -- так, говорит, весной беспременно поезжай в деревню, а не то не будет тебе здесь излеченья. Уехать-то, говорю,-- места боюсь у хозяина лишиться; потом, говорю, не скоро найдещь...

– - Это все от бога, кому как уж назначено,-- вставила свое замечание Софрониха.-- Другому так вдруг сразу десять местов выходит...

– - ...а он, доктор-то, говорит, что не уедешь -- так не только у хозяина, а, пожалуй, и вовсе на этом свете место потеряешь.

– - Ну вот,-- утвердительно сказала, кивнув головой, старушонка,-- это истинно правда.

Иван налил ей еще чашку чаю.

– - В деревню к себе поедешь?
– - спросила Софрониха.

– - Нет... далече туда...

– - Нешто. Куда же?

– - Хочу поехать тут вот близ Спирова. Кум там живет; тоже из солдат он. В Туречине вместе были. Потом здесь он жил по две зимы извозчиком, а жена в судомойках жила. Да выгоды, вишь, нет, так уехали домой и теперь в деревне живут. К ним поеду.

– - Так. А твоя-то деревня где же?

– - За Костромой.

– - А поди-ка я больно знаю, где Кострома.

– - Кострома... это за Рыбинским.

– - Ну, за Рыбацким, так за Рыбацким. Пущай ее там и будет, где стоит. Отселя, значит, не видать, так и не увидишь.

Софрониха с равнодушным видом потянула в себя с блюдечка чай.

– - Ты сама-то откуда?
– - спросил Иван.

– - Режицкая.

– - Это где же?

– - Недалече от Пскова.

– - Знаю Псков. Проезжали мимо, как на войну шли. Что ж у тебя там -- сродственники?

– - Нету. Бобылка я, вот вся тут.

– - Пей, пей чаю-то еще! Чего ты чашку-то опрокидываешь!
– - угощал Иван.

– - Разве еще чашечку,-- церемонно ответила Софрониха.

– - Пей, пей!

– - А что же дома у тебя, семья, поди-ка, есть?
– - спросила Софрониха, принимая от Ивана налитую чашку.

– - Нет. Померли родители-то. Брат был моложе меня -- тоже два года назад помер.

– - И жены нет?

– - Жена-то... есть... да лучше бы ее вовсе не было.

– - Что ж -- разве негодящая?

– - Негодящая,-- сурово ответил Иван.

Софрониха не стала расспрашивать и только подумала про себя: "Солдатка, стало быть".

– - Ушел бы и вовсе жить в деревню,-- заговорил Иван, немного помолчав,-- да к чему я там теперь приспособлюсь-то? Деревенская работа тяжелая, без силы-то работать несподручно. А даром кормить нигде не станут: тоже урожаи в нашей стороне ноне, слышь, плохи, кормов мало, лишний-то рот не больно нужен...-- Иван закашлялся и отплюнул густо окрашенную кровью мокроту.-- Только вот и осталось мне, что здесь по швейцарским мыкаться.