Чтение онлайн

Знание и наука совсем не участвовали в наших открытиях на Востоке. Открытие Сибири и знакомство русских с Азией далеко не походило на открытие Америки ни по своим побуждениям, ни по своим последствиям. Если открытие Америки было плодом пытливого знания, если оно сопровождалось переворотом в промышленности, дало толчок европейскому прогрессу и оказало влияние на всю мировую цивилизацию, то открытия русских в Азии имели сравнительно весьма ничтожное значение и оказали слабое влияние даже по отношению к России. Чтобы определить, насколько научные знания участвовали в открытиях, сделанных нами в Сибири, достаточно вспомнить, что ее завоеватели были простые казаки, невежественные простолюдины, а колонизаторами — «гулящие люди», промышленники и беглые крепостные рабы, точно так же, как достаточно вспомнить о степени умственного развития России в XVI и XVII столетиях. Значение открытий на Востоке долго не сознавалось самим русским обществом. Открытия Дежневым Берингова пролива, Атласовым — на льдах севера, Поярковым — в Охотском море и Хабаровым — на Амуре не имели европейского значения до тех пор, пока они не были исследованы Берингом, Врангелем и другими. Не пытливый дух знания, не интересы мировой науки двигали нашими открытиями в Сибири; вторжение в нее было последствием безотчетной и слепой отвага, энергии, искавшей выхода из стесненных обстоятельств, в каких жил русский народ в XVI столетии. Большинством же дальнейших открытий и завоеваний наших в этом крае руководил дух наживы и погони за богатством. Торговые и промышленные люди в XVII и XVIII столетиях, выселившиеся в Сибирь, занимавшиеся здесь промыслами и торговлей, были также люди, совершенно невежественные; начало сибирским поселениям было положено людьми без всякого образования, неграмотными. Даже те из них, которые стояли во главе обширных предприятий, как Шалауров, открывший Таймырский берег, или Баранов, глава русско-американской компании, были люди полуграмотные и грубые. Что касается крестьянства, то, понятно, оно представляло темную массу и стихийную силу, двинувшуюся на Восток без всякого сознания своей роли здесь. Культурное развитие населения в XVI и XVII стол. соответствовало тогдашнему положению невежественной Руси. Оно с собой принесло земледельческий промысел, и это было все. Словцов прав, давая следующий отзыв о первых колонистах Сибири: «Они не принесли мастерств, кроме навыка срубить дом и заготовить упряжь да пахотные способы; женщины их умели только соткать толстый холст и сермяжное сукно для своего обихода». При своих убогих средствах переселившееся крестьянство, отделенное тысячами верст от остального русского населения, долго находилось в Сибири оставленным на произвол и на борьбу с суровой природой в лесах и тундрах.

Жизнь Сибири до начала нынешнего столетия и даже долее была жизнью страны невежественной и варварской в полном смысле слова. Искание и разработка сибирских богатств совершались слепо и наугад; рудокопы, открыватели золота и серебра, были людьми без всяких технических знаний. Эксплуатация зверя, мехов, рыбных промыслов и минеральных богатств была, по выражению одного историка сибирской культуры, историей расхищения естественных запасов природы.

Конечно, нельзя сказать, чтобы новый край не возбуждал любознательности в переселенцах; известно, например, что некоторые из них чертили самодельные карты, по которым составлена чертежная книга Ремезова или карта Шалаурова, одобренная Врангелем; некоторые являлись знатоками трав, вроде Эпишева, составившего первый травник, и т. д., но эта любознательность, этот порыв ума к знанию замирали, не находя средств опереться на науку. Русские открытия в Азии и приобретение нового неизвестного континента не освежили русского общества и не дали ему толчка.

Что касается самой колонизации и культуры Сибири, то она также в XVI, XVII и XVIII столетиях не отмечается ничем замечательным, в ней также не участвовало знание. Русский простолюдин колонизовал Сибирь наугад, без всякого расчета; он занял сперва север, захватил тундры и оставил в пренебрежении юг, который начал заселяться долго спустя. К тому же едва ли не большинство колонистов состояло из бродяг и авантюристов, которым казна должна была впоследствии подносить хлеб, чтобы они не умерли с голоду. Масса народа гибла и терялась по лесам, бросаясь наобум вперед; русские часто оставляли уже занятые земли, как, например, по Амуру. При невежестве населения очень туго развивались торговля и промышленность. Китай долго не привлекал нашего внимания. Торговля с Джунгарским ханством и Бухарою, достигшая значительных размеров в половине прошлого столетия, внезапно прекратилась в начале нынешнего. Владения на Восточном океане нисколько не способствовали международной торговле и не создали у нас торгового флота. Русские долго эксплуатировали инородцев и кончили их разорением. Перенеся колонизацию в Северную Америку и дойдя в своих исканиях богатства до Калифорнии, русские в самой Сибири до начала нынешнего столетия не могли завести торговли с киргизскою степью. Они не сумели воспользоваться ни своим географическим положением, ни топографическими условиями, ни естественными произведениями богатого и обширного края. Гражданственность в Сибири туго прививалась, население росло медленно: только с половины прошлого столетия оно начало выходить из лесов. На всем пространстве Сибири были раскинуты только бедные остроги; как население было ничтожно, можно судить по тому, что к началу нынешнего столетия оно составляло миллион с небольшим, а на всем Камчатском полуострове считалось только две тысячи мужского населения. Русские переселенцы не оказали никакого влияния на инородцев в культурном смысле. Самой России Сибирь приносила менее пользы, чем можно было рассчитывать. По мере приобретений на Востоке на Сибирь возлагались пылкие надежды, но после первых увлечений авантюризма вслед за обольщеньями и ожиданиями выгод явилось полное разочарование, бывшее результатом нашей культурной несостоятельности, и Сибирь сделалась надолго забытым и захолустным краем, судьба которого вызвала следующую характеристику местного историка Словцова: «Сибирь, как страна, заключала в себе золотое дно, но, как часть государства, представляла ничтожную и безгласную область».

Такой жизнью жила Сибирь до второй четверти XIX столетия. Проводниками просвещения здесь в XVI и XVII столетиях могли бы явиться служилые люди и духовенство, но, к сожалению, воеводы и служилые люди редко чем отличались от массы остального населения; в Сибирь их привлекала та же нажива. Что касается духовенства, то даже в прошлом столетии в Сибири еще встречается масса священников безграмотных. В XVIII столетии старых служилых людей сменили приказные люди и старые подьячие, которые также не могли быть представителями образованности. Уровень понятий и знаний в тогдашнем сибирском обществе характеризуется следующими примерами: когда Петр Великий предписал сибирскому начальнику собирать для музеев всевозможные «раритеты» из области сибирской природы, доставлять замечательные экземпляры местной флоры и фауны, то служилые люди были поставлены в величайшее недоумение, не понимая, чего от них требуют. При Екатерине II хотели предпринять топографическую съемку, но в Сибири не нашлось для этого сколько-нибудь знающих людей; местное начальство не могло доставлять самых элементарных географических сведений. Первое духовное лицо в Тобольске в начале нынешнего столетия, по свидетельству аббата Шаппа, не хотело верить, что Земля обращается вокруг Солнца. Не богаче была научными познаниями Сибирь и впоследствии: в 1840-х годах в Сибири был разослан местным начальством циркуляр, приказывающий разыскать и доставить где-то будто бы убитого царька соболей, который по величине должен был равняться, по крайней мере, слону.

Жизнь сибирских городских обществ в начале XIX ст. обрисована в последнее время местными исследователями Вагиным и Щаповым по мемуарам и запискам старожилов. По сказанию современников Трескина, в обществе иркутском в конце XVIII и в начале XIX в. «была дичь совершеннейшая, образования не было почти никакого». И это свидетельство действительно подтверждается фактами. Кроме существовавших некогда навигатских школ, в Иркутске до начала XIX столетия не было никаких училищ. Только при содействии Трескина в 1816–1817 гг. открыто было по Иркутской губернии до 18 кое-каких приходских училищ; но до Сперанского да и после существование их было самое жалкое и шаткое. Крестьяне желали вовсе избавиться от училищ, «как от некоторой обременительной повинности».

Не менее равнодушно относилось к образованию и городское общество. Еще в 1821 году иркутский губернатор Цейдлер писал: «Чиновники здешние стараются только обучать детей своих грамоте и спешат записывать в канцелярскую службу для достижения скорейшего офицерского чина, и потому обучаются они плохо и поступают без сведений и малолетние на службу, и потому нет надежды, чтобы кто сыну своему предназначил трудный путь наук, и потому скоро развращаются и делаются неспособными к прилежанию и занятию трудною наукою; купечество, имея в виду только приобретение богатства, ведет детей своих особою дорогою, приучая ходить с обозами, закупать в Якутске белку, лисиц, соболей, отвозить их в Ирбит, и оно довольно, ежели 14-летний мальчик преодолевает трудности дальней дороги». В Сибири есть целые волости, не умеющие ни читать, ни писать, и только немногие имеют понятие о том, что делается за их околицей.

Еще недавно в Сибири были безграмотные священники, отправлявшие службу на память. До какой степени распространены здесь суеверия, свидетельствуют следующие, опубликованные местной этнографией факты. Так, например, в дневнике Тюменцова, домашнего секретаря Трескина, а впоследствии члена совета главного правления, следовательно, самой интеллигентной личности по положению, под 1819 годом записано: «Мая 21 докладывано губернатору, что леший в старом генерал-губернаторском доме давил часового. Происшествие случилось пополудни в 6 часов. Солдат сказывал, что сначала приходили к нему военный офицер, потом старик, который попотчевал его табаком, просил сделать на караул, что часовой исполнил, но старик не был этим доволен и ударил его по щеке. Затем полезли из старика маленькие безобразные чертенята. Они напали на бедного солдата и издавили его, и он к вечеру отправлен в лазарет. Предание говорит, что в наместническом доме давно показывались разные привидения: то старик с тремя глазами, то волк с пламенною пастью, то криворотый паперец и т. п. В полночь отворялись двери, под полом бренчали кандалы, выходил Леццано и проч. В мае же часовой от казначейства видел в старом наместническом доме носимую большую свечу с огнем, а другой, стоявший на противной стороне, был осыпан камнями и видел человека в белой рубахе». Иркутская духовная семинария, этот единственный вертоград[137] высшей сибирской интеллигенции, как ныне, так и прежде, по своей замкнутости и по схоластическому направлению науки не имела и не могла иметь живого влияния на умственное развитие иркутского общества. Но все-таки в прежнее время при жалком состоянии губернской гимназии, при отсутствии интеллигентного класса в обществе наиболее любознательные граждане иркутские, по-видимому, интересовались несколько и семинарским учением. Впрочем, и тут для них, кажется, только и были интересны какие-нибудь высокоторжественные выражения семинарских муз или описания каких-нибудь особенных случаев, вроде посещения семинарии сенатором и т. п. Самостоятельная умственная работа и критическое отношение к действительной жизни в сибирском обществе в начале XIX века, разумеется, были немыслимы. Граждане иркутские тогда еще без разбору и с одинаковым вкусом читали как и условия оптимистические, так и кое-какие критические статьи разных сочинителей. Они увлекались всяким забавным балагурством, всякими смехотворными изречениями и потешными афоризмами, имевшими некоторую претензию на юмор или сарказм, всякими песнями и одами, отзывавшимися хотя бы самыми слабыми сатирическими тенденциями. Об общественной жизни городов Восточной Сибири историк замечает, что в Западной Сибири, в Усть-Каменогорской крепости, общественная жизнь даже, как видно, была живее иркутской, а Усть-Каменогорск, надо заметить, походил на ту линейную крепостцу, которая описана у Пушкина в «Капитанской дочке». В самой столице Сибири, в Иркутске, в этом центре сибирской интеллигенции, общественная жизнь была так же дика, как и на далеких окраинах Востока. Н.П. Булатов, современник Трескина и Сперанского, характеризует ее следующим образом: «В старину, я помню, здесь в общественной жизни была совершеннейшая дичь. Разделение полов было чрезвычайное не только в купеческом, но даже в чиновничьем классе. Если вы только знакомый или даже родственник хозяину дома, но не близкий, то вы могли быть с ним тридцать лет знакомы и никого не видеть из его женского семейства. Бывало, соберутся на вечер, даже не на простой, а на парадный, с танцами; мужчины сидят в одной комнате, женщины — в другой, и никто ни слова: слышно, как муха пролетит. Начинаются танцы: кавалер с дамой двигаются молча, как марионетки. Вздумали вы поговорить со своей дамой — слышите от нее односложные «да» и «нет», а если вы усиливаетесь разговаривать, то увидите, что какая-нибудь маменька или тетушка подойдет к вашей даме и скажет: «Пойдем, Дуняша, пора домой». Вы упрашиваете, чтобы по крайней мере позволили кончить танец. Вам отвечают: «Нет, батюшка, нам здесь не компания». С приездом Сперанского общественная жизнь оживилась, начались праздники, вечера. Они внесли в нашу житейскую обстановку новый элемент. Разумеется, при общей покорности Сперанскому принято беспрекословно и это нововведение. Бывали и скандалы, не крупные скандалы, а так, разные недоразумения, скорее, следствие нашей дикости взглядов на все новое. С его времени мы стали видеть новых людей; а прежде бывало, если пройдет по улице человек с крестиком, то за ним, наверное, бегут ребятишки». Сам Сперанский в одном письме из Сибири к дочери так описывал специальный склад и характер сибирского общества: «Сибирь есть просто Сибирь, то есть прекрасное место для ссыльных, выгодное для некоторых частей торговли, любопытное и богатое для минералогии, но не место для жизни и высшего гражданского образования. Худое управление сделало из Сибири сущий вертеп разбойников. Едва верят здешние обыватели, что они имеют некоторую степень свободы и могут без спроса и дозволения собираться, танцевать или ничего не делать. Мы впервые завели здесь общественные собрания, и на собраниях этих я, например, польский веду со старухой, одетой в глазетовую юбку и шушун и повязанной платком. У вас спектакли, а у нас своего рода маскарады: это сущая история всех наших диких костюмов. Тут китайцы, японцы, алеуты, шаманы и Бог знает, чего тут нет, и все одето с большой точностью. Умного разговора в обществе почти нет никакого. Я привык здесь к уединению, не с кем слова перемолвить. Словцов, один здесь умный и некогда острый человек, болен и стар: это потухающий огонек, который изредка только вспыхивает… Какое невыносимо тяжелое положение! Три почти года не слышать ни одной ноты, прибавь к сему — ни одного почти умного слова, три года ни разу с удовольствием не смеяться. Видел я здесь на бале у тобольского губернатора и женское общество, сурок да крот, да две-три набожные лани». Таково было мнение первого образованного человека своего времени о сибирском обществе и его жизни.

При господстве эгоистических, кулачески-приобретательных и семейно-родовых интересов в сибирских городских обществах крайне недостаточно было развитие общественной солидарности, социального общежития. Например, о городе Нерчинске иркутский епископ Михаил писал в 1821 году: «Тамошние граждане столь же несогласны в сердцах своих, как дамы их рассажены на больших расстояниях, подобно гнездам луковиным». О жизни и физиономии Иркутска после Сперанского мы можем судить по одному любопытному памятнику 1827 г., имеющемуся у нас в руках: «Внешность города крайне непривлекательная: ветхие дома выходили на улицу углами, иные задними, надворными стенами, иные полуразвалившимися сараями; неуклюжие и дырявые тротуары существовали только на двух улицах; берег Ангары, великолепный по своему местоположению, начиная от триумфальных ворот до сибирского дворца завален был мусором». Этот же путешественник передает свои впечатления, произведенные на него городом, так: «Я не слыхал нигде ни одного музыкального звука, ни одной рулады вокального пения. Все было тихо, как в пустой храмине, только изредка в торговых домах звучали цепи сторожевых собак и раздавался тревожный набат поколотки[138]. Если случались запоздалые дрожки, то они мчались по пустой улице опрометью и моментально исчезали во дворе за массивными воротами. Потом снова воцарялась могильная тишина — и какая-то безотчетная тоска закрадывалась в мою душу». Практически-узкий и эгоистически-деловой характер иркутского общества довольно хорошо обрисован одним местным поэтом тогдашнего времени:

Среди отсутствия всяких умственных и общественных интересов местное общество, прилипши к своему старому образу жизни, прожило десятки лет как улитка в раковине. Его не возбуждали ни интеллектуальные, ни литературные и эстетические потребности. Путешественники, как Шатт, Паллас и другие, отмечают эту жизнь безобразными кутежами. Одна туристка рассказывала, что, остановившись в сибирском городе, она увидела музыкальный «орган». «Что это, у вас играют?» — спросила она. «Нет, испорчен, не играет». — «Отчего?» — «Да в него шампанское лили». Оказалось, что перепившиеся гости избавлялись таким путем от угощения. Такова была судьба музыкального инструмента на Востоке. Иногда эта тупая жизнь на восточной окраине до того уже отупляла людей, что взгляда и миросозерцания их ничто не могло изменить; самый сильный свет и масса новых впечатлений не поражали человека: он был слеп и глух ко всему. Примером этого может служить сибирский купец Мальков, посетивший Петербург в 60-х годах, в то время, когда было все оживлено и одушевлено движением общественной жизни. Что же делает этот сибирский выходец среди этого движения? Вот что сообщают труды алтайской миссии о г. Малькове и его воззрении на Париж, куда случайно занесла его судьба.

«Вавилон, — говорит Мальков. — Вавилон, злейший древнего; котлы мяса и плоти услаждение всяческое; хождение в волях сердец своих, единый закон, кумир, задача, цель жизни! Либерализм, обладающий Вавилоном этим, распоряжается так же верно и самовластно своими поклонниками, как бубен шамана и шесты с навернутым на них тряпьем и конским волосом — своими; фасон и материалы другие, дух — тот же. Все неугомонно, тревожно, второпях и угорелой многопопечительности, почти неестественной, пекут этот «насущный хлеб свой»; и высоко всходит и пучится это тесто из трех сотой муки: тщеславия, сластолюбия и самоволия; на закваске духа безверия и, следственно, безнравственности, глубокой, уже не сознаваемой, вошедшей в натуру тамошнего человека» и т. д.