Чтение онлайн

В 1756 году приняли смерть 172 старообрядца Чаусского острога Тобольской епархии. Для «гари» они выбрали пустое место за деревней Мальцевой, между болотами и озерами. Туда они перенесли из ближайшей деревни четыре избы, две из которых, поставленные рядом, образовали некое подобие храма, в который готовящиеся к смерти собирались для общей молитвы. В подполье каждой избы они собрали солому и сосновые стружки. Дома окружал «стоячий тын», в окна вставлены железные решётки, ворота были постоянно закрыты. На крышах день и ночь стояли четыре человека из числа самосожигателей с заряженными ружьями. В собрание не допускали никого, кроме тех, кто желал умереть.

Это какая же вера должна была быть у людей, чтобы они предпочли сгореть заживо, но не принять нововведений! Титаны веры, иначе этих людей назвать нельзя.

Время не щадит никого – Захар Иванович ушёл с царской службы на покой. Не старость ему докучала (мужик он был ещё крепкий), а бросить службу его подвигло внутреннее убеждение, что царь виноват в том, что происходило с народом русским, больше Никона. Служить у такого человека он считал для себя больше невмочным. С начала раскола дьяк считал, что на царской службе он сможет как-то смягчить гонения на православный народ. Сместить Никона ему удалось. После этого он надеялся как-то повлиять на Алексея Михайловича. Он считал, что царской власти хватит, чтобы если не прекратить гонения, то хотя бы их смягчить. Время шло, но никаких послаблений для староверцев не наступало, – наоборот, притеснения становились всё жёстче и жёстче. Дошло даже до того, что людей, преданных анафеме, стали сжигать на кострах, да не по одному, а десятками. Это было последним, что переполнило чашу его терпения. Он подал царю челобитную об оставлении службы, объясняя это немощью. Царь отставку принял, осыпал дьяка милостями за верную службу, и Захар Иванович удалился от дел государевых на покой. В душе он оставался истинным староверцем, хотя и находился в самом сердце раскола, его средоточии. Каким-то образом ему удавалось скрывать это несколько лет благодаря своему высокому положению. У себя дома, на второй половине хоромины, в боковой светёлке, где раньше спали его дочери, Захар устроил молельню. Маланья этому не препятствовала: ей тоже претили все эти никонианские нововведения. Пока Захар служил у царя, его семья собиралась по вечерам в молельне и молилась по часу, а то и более. А когда Захар Иванович оставил службу, у него образовался круг единоверцев. Это были ближайшие родственники и соседи, которые назвали своё собрание ковчегом и стали друг у друга по очереди устраивать моления. Со временем у них и начётчик, отец Онофрий, образовался. Будучи сам грамотным человеком, Захар и детей своих определил по монастырям на учение, дома оставались только две его дочери. Они уже были на выданье, и Маланья потихоньку приглядывала им женихов.

Сегодня было воскресенье, конец апреля, и солнце жарило с самого утра нещадно. Захар с Маланьей только что позаутракали и вышли на свежий воздух погреться на весеннем солнышке: за зиму насиделись в дому. Вдруг раздался стук воротного кольца – три раза, а опосля ещё раз: это стучали свои. Захар торопко подошёл к воротам, откинул клямку [8] с калитки и широко открыл её. Во двор вошёл Николка и с ходу облапил отца, а потом метнулся к матери и её тоже обнял и расцеловал в обе щеки. Захар стоял и улыбался счастливой и оттого глуповатой улыбкой, руки его мелко дрожали, и он прятал их за спину. Захар Иванович смотрел на сына, и непривычно ему было видеть своего выросшего Николеньку. Всего три года прожил парень в монастыре, а изменился так, что и не узнать было в статном парне того домашнего Николку. Он стал выше отца на целую голову, чёрная ряса стройнила тело, а из-под монашеского клобука смотрели синие и серьёзные глаза взрослого человека.

Прожил Николай дома неделю, а потом у него с отцом состоялась беседа. Был тёплый день, сын с отцом сидели вдвоём на крыльце. Николай начал доверительно, вполголоса говорить отцу:

– Тятя, уйтить я хочу из Москвы надолго, а может быть, и навсегда. Не могу я боле здесь обретаться, дыхнуть немочно без того, чтобы тебя не обидели. Я ведь чичас в лесу живу, за Яузой, скит у нас там. Пятнадцать человек нас вместях живёт, есть дети боярские да купецкие, только уставщик наш из простого звания, но человек очень большого разума и сноровки. Он говорит, что недолго нам в скиту жить: найдут властя и сожгут его вместе с нами. Ябедников да завистников среди людей развелось, как саранчи в поле. Хотим сообча за Камень пойти и далее в Сибирь, на Байкал-озеро. Бывалые люди сказывают, там золото лопатой грести мочно, токмо не ленись и работай.

Эти слова любимого сына прозвучали для Захара как гром среди ясного неба. Он закусил ус и сидел, обдумывая то, что сказал Николка. Плечи бывшего дьяка были опущены, как у человека в большом горе. Не менее четверти часа он так молчал, а потом молвил:

– Вот что я тебе скажу, сын. Решение ваше правильное, на Москве тяжело жить стало, еслив не года мои, сам бы с вами пошёл. Только чтобы иттить в таку даль, надо справу хорошую иметь, да и деньжата не помешают. Дам тебе кису ефимков серебряных, напервах хватит; тако же жеребца возьми мово: конным-то спорее будет, чем пеше иттить. Садитесь все на коней и езжайте – сам сказывал, не из простого званья у вас народ, лошадей найдёте.

– Спасибо, тятя… – только и смог произнести Николай из-за кома, который подкатил у него к самому горлу.

А через два дня Думновы проводили сына в путь-дорогу.

Времени прошло около месяца, как Николка покинул родительский дом. И вот случилось то, что и должно было случиться: написал кто-то из доброхотливых соседей на Захара ябеду, – мол, еретики у него на дому собираются по ночам, песни непотребные поют и бесов тешат.

В один из вечеров, когда в светёлке шёл молебен, в ворота постучали, да так громко, что сомнений не было: это стучали стрельцы прикладами ружей. Два дворовых пса захлёбывались хриплым лаем. Захар Иванович сразу понял: вот оно, горе настоящее, пришло. Хоть и ждали его каждый день, а всё одно неожиданно. Уставщик отец Онофрий молвил:

– Молитесь, православные, последний наш час пришёл – или сами себя подожгём, или супостаты нас сожгут али пытать и измываться будут. Выбирайте: что лучше?

Все смиренно опустили глаза долу – это было согласием на гарь.

– Прощайтесь, и споём Господу последний наш псалом.

Потом, когда стражники уже стучали в двери хоромины, собрали в доме всё, что гореть может, и навалили навалом у дверей. Уставщик поднёс свечку к скомканной простыне, и огонь занялся. Люди стояли сурово вокруг огня, только две дочки Захара плакали навзрыд, обнявшись с матерью. Через половину часа пламя над хоромами Захара Ивановича Думнова полыхало высотой с колокольню.

На резвом отцовском жеребце Николай быстро добрался до скита, в котором жили его товарищи. По сути, их скит был обычным охотничьим амбаром, который летом за отсутствием охотников пустовал. Когда парень подъехал к скиту, жеребец заржал, и вся ватага собралась вокруг Николая. Все поздравствовались с ним и стояли в ожидании московских новостей. Николай снял седельную суму и стал оделять своих сожителей домашними постряпушками. Через малое время он сказал:

– А новостей, робяты, у меня нет хороших из Москвы, там одна новость: людей таперича на кострах жечь стали ещё больше за двуперстное знамение.

Потом все ватажники расселись в кружок, и Николай стал рассказывать, что ему наказывал отец.

– Батя мой сказывал: мол, нужно всем лошадей завести, на них мы скорее доедем до места. Ефимков серебряных тоже надо каждому взять поболе, ружья, снаряды к ним, да и одёжей зимней надо запастись: шубами, валенками. В тайге-то взять будет негде справу зимнюю. Ну там топоры, ножи и корчаги разные – в лесу всё сгодится. Потому и кони нужны: на себе всё переть замаешься, а на лошади ладно будет.

На круг вышел уставщик Аверьян Саввич и молвил:

– Коли у нас дело так сурьёзно пошло и ватага у нас образовалась, надоть нам старшого выбрать, чтобы слушаться его беспрекословно. Будучи молодым, я в казаках служил, в куренях вместях жили; вот уж, я вам скажу, где порядок был дык порядок. Один за всех, и все за одного. Что атаман сказал – по нраву нет ли, а делай. Так и нам надоть: с распорядком в походе легше. Моё дело – духовные заботы, а на мирские дела нужон другой человек.

Только произнёс эти слова Аверьян, как все повернулись лицом к Николаю. Аверьян сказал:

– Давай, Никола, народ тебя кликать станет, я уж вижу. Ты сам-то не будешь супротив? Нет? Тогда решено; поднимай руку, кто за Николая.

Руки подняли все – так со смешками и шуточками Николая выбрали в башлыки, сиречь в атаманы.

– Ну, раз выбрали вы меня, – сказал Николай, – таперича слушай мой приказ: у кого родители в Москве, сходите да проститесь с имя, запаситесь чем надоть на путь дальний. Через три дня чтобы все здеся были. Ждать никого не будем.