Чтение онлайн

Бормачёв говорил всё резче, всё запальней, всё громче. Смелел от нарастающей, закипающей в нём злости. Смелел смелостью труса, оказавшегося ночью в лесу. Он один, кругом ночь, темь чёрная. Страшно. Но вот заговорил сам с собой, и звучащий собственный голос покрывает, глушит в человеке страх, укрепляет человека зябкой силой, зябкой твёрдостью.

Вместе со стулом Бормачёв повернулся к Таисии Викторовне и продолжал, прямо уже глядя ей в глаза.

– Вот тут, – показал за плечо большим пальцем на стену, где висели правила для руководителя, – десятый пункт гласит: если твои распоряжения оказались ошибочными, признай и исправь. Я вас не увольнял, это сделал Грицианов. Я извиняюсь перед вами за Грицианова. Но это извинение на хлеб не намажешь вместо масла. Мне гораздо ближе, мне гораздо приятней другой пункт моих правил: всегда благодари подчиненного за хорошую работу. По отношению к вам я бы делал это с большой охотой и часто. Да что вам мои благодарности! По закону я обязан восстановить вас на работе. Да именно в ваших интересах и не восстановлю!

– П-почему? – привстала от изумления Таисия Викторовна. – И вы сживаете меня с места?… Ни с сеча ни с плеча… [54] Какая-то мизгирова сеть… [55] Если уж изъясняться на языке ваших настенных правил, так рядом с пунктом про благодарность есть и такой: будь справедливым особенно в отношении к подчинённым.

– Именно чувство настоящей, нас-то-я-щей, а не видимой, призрачной справедливости и вынуждает меня не восстанавливать вас.

– Это что-то из серии доморощенной оригинальности, – тонко пискнула Таисия Викторовна. – Как ножом по обуху резанули…

– Нет, это из серии «Хочешь жить – вертись с умом».

– То есть, «когда хочешь выиграть, прикинься глупцом, это принесёт больше пользы»? – выхватила она совет из-под стекла.

– Не совсем… Однако… Что-то в этом направлении… Я могу вас восстановить. А зачем? Я смотрю чуточку дальше завтрашнего дня…

– Но до завтра надо ещё дожить.

– Доживёте! – с апломбом заверил Бормачёв. – Куда вы денетесь? Но пока мы живём в сегодня, давайте о том, что мы имеем на эту минуту. Ситуация для вас в диспансере сложилась архитрудная. Тупиковая ситуация…

– Из тупика выходят по тому… по тем же рельсам, по которым и загоняли в тупик. Не так ли?

– Так. Но чтобы вас вернуть, надо убрать с вашего места мадам Желтоглазову. А это значит, что мне предстоит выйти один на один с самим Кребсом. С дядюшкой Кребсом! Я не боюсь за свой выход. Ещё вчера, до встречи с вами, я б не вышел, а теперь, послушав вас, я «звероподобен». Во мне проснулось что-то отважное, я не знаю ему названия, но оно есть, оно зажило во мне. Я знаю, мой выход чреват. Всемогущий дядюшка навалится в ответ расшатывать мой тронишко с инвентарным номером 1955, – Бормачёв тенькнул ногтем в жестянку с выдавленным номерком на боку стола как раз с той стороны, где сидела Таисия Викторовна. – Расшатает и я со своего трончика ухнусь, как голый цыплок из гнезда. С этой минуты это меня не страшит. Мне не важно удержаться на своей инвентарной седушке, мне важней помочь вам. А как? Ну, верну я вас в диспансер. Думаете, начнёте спокойнушко работать? Вспом… покопайтесь в голове, вспомните, как с вами обходились… Сплетни, будто бы вы вербовали больных на своё лечение – и без вербовки отбоя нет! Подлоги в диагнозах ваших больных. Ни одной врачебной пятиминутки, чтоб кто-нибудь не кольнул вас. Угрозы судом. И тэдэ и тэпэ… Вас всё это веселит? Вы ко всему этому жаждете вернуться? Я знаю, вы смелая, не мешком пуганая… Но!.. Вас вынудят уйти. А не уйдёте сами, на пустяках свалят по всем правилам профессиональной склоки, и никто и ничто вас не спасёт. А может, вам зудится просто доказать им силу? Может, хотите придти, чтоб эффектно уйти по собственному желанию? Тогда зачем вам этот дешёвый фарс? Конечно, вам бы, по-хорошему, нужно работать именно в диспансере. С Грициановым и Желтоглазовой, с этими гнутыми, [56] не проблема найти общий язык. Грицианов человечек безвредный. Я знаю все его слабости, поскольку сильных сторон у него нет. Мечется, как карась на сковородке, с кандидатской. Даже подключил двух лобешников. В шесть рук строчат уже не первый год. Но что? Сие миру неведомо… Не поднимала б норку и Желтоглазова, не будь дядюшки. Дядюшка… Кребс… Во-он откуда несёт сквознячком… Во-он кто вами дышит… И Грицианова, И Желтоглазову дёргает за ниточку дядюшка. Раз дёргает, они и дёргаются, порой и сами тому без радости. Кребс главный гинеколог в городе. Консультирует у себя в клинике институтской, консультирует и в диспансере. Как через такую гору вам перепрыгнуть? Иэ-эх!.. Несподручно бабе с медведем плясать, как бы юбку не порвать… Это трио бандуристов вырывает у вас пустую, уже без мяса, без мозга, сухую со спичку косточку – диспансер. Я вам напрямок скажу… Возьмите разводную… Киньте вы им красиво эту никчемушку. Киньте! Будь она прончатая!.. Отступите! Тигр перед прыжком отходит и приседает… Вы ж ни срезанного ноготочка не теряете! Зато сбережёте всё – силы, нервы, радость в работе! – и пойдёте дальше. Отсутствие видимой борьбы – это тоже борьба и самая действенная!

– Пока это туман… нулевая видимость… – уныло поду мала вслух Таисия Викторовна. – Да куда и с чем я пойду, если очутилась на самой мелкой мели… раку по щиколотку… Без работы, без денег…

Бормачёв смутился, замолчал.

Молчала и Таисия Викторовна, выжидая, что же ещё он скажет.

– Я недалеко скажу, вы уберегли главное, – с ласковой настойчивостью заговорил Бормачёв. – Не поддались на делёжку борца. Костища эта сахарная, здоровенная, и по оплошке согласись вы делиться, блинохват Кребс проще простого вырвал бы её у вас и заиграл бы всю. Ох уж эти учёные! Они, наверно, потому называются учёными, что учёны тому, как и у кого что стоящее уморщить. Самим дотумкать – шариков невдохват, а хапнуть готовенькое – они тут как тут. То стащат что у природы, то у травника. Ну, разве секрет, что часто и густо научная медицина добывает свои новшества из недр копилки народной? То, что народная делала веками, научная нынче объявляет открытием. И преподносит его так, будто бы она сама до всего до этого доехала. А чтоб за народной признать хоть какую малость и преподнести её научно пригодной, так сказать, к употреблению – ни Боже мой! Сама не может, но и наперёд себя уж не пустит. А до чего эта дамесса спесива, чванлива, глупа, как лесковская купоросная фея? Глупа! Зато в чине учёной. Каково? Иные шустрые учёнишки попросту шельмуют народную медицину и очень, и очень напрасно. Переживём мы свою смутную полосу, не развалимся. Само время повернёт учёную даму лицом к народной медицине. Хочешь не хочешь, а ещё ка-ак повернёт! Ещё расплеснётся у нас же в Борске институт народной медицины. Станут испытывать народные методы. И испытав, и утвердившись, запустят широко в практику, во все учебники. Верю, как в утро, пробьёт час, будут люди выбирать между народной и научной медициной. Лечиться человеку – он на разгувилке. Идти в какую поликлинику? В какую больницу? К народникам или к официальщикам? Люди умные, скоро поймут, к кому им пришатнуться. Тогда наука живей завертится. А сейчас… Это ужас! Сейчас чтоб внедрить новый препарат, ей надо двенадцать лет. Правда, новый сорт пшеницы вводят за пятнадцать. Но к чему равняться на худшее? Классно всё будет в будущем… А пока… Вот вам геморройка, в нашем миру, в просторечии, старичок Гем. Мы медики, стыдиться разучены. Легче сказать, чем не лечим этого старичка, а человек и тридцать лет мается. А что делает бабунька? Я сам деревенский. У нас в Колпакском нет не то что больницы, нет и медпункта. Кого прижмёт, мчат в соседнее Узорово к фельдшерке, а наичаще обходятся подножными средствами. Про старичка… У бабушки нет ни наших заводских, ни валютных снадобий, чем безуспешно пользует учёная медицина. Не из аптеки бабушка носит здоровье. Она присоветует простенькие свечечки из сырой картошки или бросовую луковую шелуху. Подержи эту рубашечку в кипятке, прикладывай на ночь к попонии. Можно каждую ночь. А можно и через ночь. Отходит с месяцок, ваш старикашка усох, накрылся медным тазиком… Эхэ-хэ и так далее…

Бормачёв осёкся, приутих.

Ему стало вдруг как-то неловко.

«У человека судьба на ниточке, а ты про что молотишь? Ух и мо-ло-дец!» – выговорил себе ядовито и, виновато подгорюнившись, уставился Таисии Викторовне прямо в глаза.

Он выдержал её долгий вопросительный взгляд и не сморгнул. Ни разу не сморгнул!

Это его несколько подживило.

От природы схватчивый, лукавый, он стыдился смотреть людям в глаза, когда навязывал чью-нибудь волю сверху, душа к которой у него не лежала. При этом глаза его бегали, как стрелка домашних ручных весов, когда на крючке тяжело и палец дрожью бьёт. Сегодня на весах слишком много, чтобы уступчиво, лукаво приплясывать под чужую, кребсовскую дудку. Хватит подплясок!

Таисию Викторовну свёл с толку этот открытый, честный взгляд. Почему Бормачёв так прямо, даже с каким-то внутренним вызовом так прямо смотрит ей в глаза? Начал разговор с нею ладно. На разговоре он хороший… Она поверила, что он ей союзник, но телефонная его говоруха заставила её думать иначе: «Не-ет, не союзник. Это какой-то парень-шнырь… Зато после! После! Говорено вдоволе, выше бровей наморожено! Да что всё это? Искреннее желание мне подмочь, иль всё это пустозвонная словесная эквилибристика?! Ну чего разводить галимастику? В моих интересах не восстанавливать меня в диспансере… Гмг… Тут, пожалуй, что-то от живой правды… Ну, вернусь… Так что, они в обнимашки ко мне кинутся? Ой ли… Наверняка встретят ещё б'oльшими препятствиями. Нечего мне там, чучелу заболотскому, делать, нечего… Тогда где и что мне делать?»

Таисия Викторовна примирительно улыбнулась Бормачёву:

– Насчёт диспансера, пожалуй, вы правы… Тогда что вы можете мне предложить?

– Конечно, не век разговоры размузыкивать… Что я могу? Что у меня есть кроме этого номерного тронишки? – он вяло хлопнул по жестяному номерку на боку стола. – Что?

Ему вспомнилось, как в беседе один на один Кребс настоятельно рекомендовал навсегда разлучить Закавырцеву с диспансером. Даже поставил вопрос так: я или она. Видите, он, консультант диспансера, не может её видеть с некоторых пор.

И не надо. Я и сам, подумалось тогда Бормачёву, не верну её вам в диспансер, не кину на растерзание. Не ходить вам с нею по одной стёжке. А куда её устраивать?

«Вообще убрать из Борска, – буркнул Кребс. – Скажите: использовать вас на должности онколога кроме Судьбодаровки не имеется возможности».

«Несерьёзно. Что она, из Борска за триста вёрст будет ездить на работу каждый день? Или прикажете жить человеку поврозь с семьёй? Дети, муж в Борске, она в Судьбодаровке?»

«Да ну задвиньте в участковое ярмо!»

«Терапевта?»

«Разумеется. Не нравится дурапевт, пускай идёт по хирургии, по гинекологии… Выбор неограниченный. В Борске не хватает двухсот единиц врачей. Предлагайте ей что угодно, хоть своё место заведующего. Только от диспансера, от онкологии подальше!»

Бормачёв остался при мысли: совет жены выслушай, а поступи по-своему.

… Воспоминания отжали от него ответ.

Таисия Викторовна мягко напомнила:

– Так что же вы мне предложите?

Бормачёв встрепенулся, стряхнул с себя воспоминания.

– Видите, – раздумчиво начал он, – мне настоятельно рекомендовали подальше упрятать вас от онкологии. Я лично занимался вашим увольнением. Лично встречался с вашими больными. И пришёл к твёрдому, к единственному выводу: держать вас надо ближе, как можно ближе к матушке онкологии. А как? Есть место в районе. А зачем вам туда от семьи забиваться? И тогда я пошёл за советом вот к этому человеку, – указал на мужчину с папкой. Мужчина отложил папку, стал слушать. – У него не мак'uтровка, а дом советов. Пора сказать вам всю правду. Он здесь не по своему, а по вашему, именно по вашему делу. Это он подсказал выход. Знакомьтесь. Виктор Петрович Огнерубов. Главврач железнодорожной больницы.