Чтение онлайн

– Шел недавно Леонтий Мурзин из Колпашева, – продолжал Сашка Берк. – Как раз двенадцать часов ночи было, когда он на этот мост деревянный ступил. Скрип-скрип по заснеженным брусьям. И вдруг кто-то как засвистит под мостом, как завоет!

В кухню неслышно, со стулом в руках вошла Нинка. Села рядом, стукнув стулом о мою табуретку.

Я вздрогнул. В лицо изнутри ударило жаром.

Что-то во мне происходило непонятное в последнее время. Я стал видеть Нинку во сне, а при встрече – стесняться. Она мне стала казаться особенной, не похожей на прочих девчонок, она – волновала.

– А мне Петька Стариков рассказал… – повернулся к Нинке Аверя, но она демонстративно от него отвернулась…

В этот миг опять потух свет, как это частенько бывало, и всех объяла могильная чернота. Кто-то ойкнул, кто-то испуганно засопел. А я почувствовал, как в мой локоть впились Нинкины горячие пальцы.

Лампочка тут же заалела тонкой спиралью и снова вспыхнула пронзительно-ярко.

Нинка быстро отдернула руку.

Кто-то зашарашился под входной дверью.

На пороге стоял… Акарачкин.

– Здорово ночевали! – щурясь на свет и так-то узкими, как щелки, глазами, бодро поздоровался старый селькуп и потряс бороденкой, стряхивая мороз. – Зашел вот… – И шагнул в кухню.

Нинка вскочила и подставила ему стул.

– Подвинься, – шепнула, подсев с краешку на мою табуретку.

– А вы че это, милые, не запираете избу? – глянул Акарачкин на Юрку Глушкова и Гриню. – Захожу к вам – все поло. И никого!

– Так тетя Поля дома была, – насупился Юрка. – Наверно, вышла куда-то к соседям. Мы никогда дверь не запираем, если ненадолго уходим. От кого запирать?

– И зря! – резко бросил ему Акарачкин. – Такие времена, однако, пошли в нашем Тогуре… Смотайтесь, заприте!

Юрка с Гришаней переглянулись. Я чувствовал, как им не хотелось сейчас нырять в темноту, на мороз. Но – пошли.

Пока их не было, Акарачкин молчал. И все мы удивленно молчали.

Ребята вернулись. Тогда Акарачкин стал объяснять свой визит.

– Пришел на дежурство – не моя смена. Домой – неохота, спать еще рано. Туда заглянул, там посидел. Решил навестить куму Полину Евсеевну. Шагнул, нет никого, дверь, как рубаха у блатяка, распахнулась до пупка… Увидел свет у вас наверху, дай, думаю, загляну…

«Что-то он финтит, лесной чародей, – подумалось мне. – Какая кума? По какому пути? Он живет со своей бабкой на старочалдонской улице под названием Сталинская, которая, если от лесозавода, совсем в противоположную сторону. Не то что-то, ой не то!»

В это время Берк нетерпеливо ерзнул на верстаке.

– А в заводской пилоточке в ночную смену еще случай был. Тоже погас свет, и пилоправу Пунгину остатка гнилозубая с горящими глазами в углу примерещилась…

– Это что! – перебил его Брода. – Вот со мной был случай, так случай…

– Дак говори!

Саша Брода, странно покосившись на Акарачкина, начал рассказывать.

– Деревенька эта, под названием Косолобовка, была отживающей. Из двух десятков старинных чалдонских домов примерно треть пустовала. Именно поэтому я и выбрал себе для временного жилья Косолобовку, облюбовав на отшибе, под яром, рядом с сонной протокой пустую избушку.

Я был в отпуске и большую часть времени предавался утиной охоте да сбору кедровых орешков, в перерывах с удовольствием занимаясь немудрящим домашним хозяйством или просто сидя на завалинке и перебрасываясь незатейливыми словами с косолобовцами, которые нет-нет да и спускались по крутой тропке к протоке за водой или по рыбацким делам.

Однажды я увидел на тропинке старуху, которая едва тащила в гору два тяжелых ведра. Я соскочил с завалинки и кинулся помогать. Старуха с благодарностью уступила мне ношу, а когда мы добрались до ворот ее ветхой усадьбы, как-то особенно на меня посмотрела своими добрыми вроде, голубыми глазами и сказала чуть-чуть нараспев:

– А и ладно, сынок, а и ладно. Авось и я тебе когда-нибудь услужу.

Я пожал плечами, недоумевая, чем эта полунищая древняя женщина может мне услужить, и подался тихонько к себе. У спуска с угорья увидел с веслами под мышкой разбитного косолобовского рыбака Данилу Ермилова, который, не здороваясь, бросил:

– Никак ты, милый человек, уже и с местными колдуньями вступаешь в контакт?

– С какими колдуньями?

– Да с Сычихой своей, с Ефросиньей. У них ведь, у Сычовых, испокон веку в родове все бабы колдуньями были. Смотри!

– Чего смотреть-то, Данила?

– А после узнаешь, – ухмыльнулся Ермилов и, обогнав меня, побежал вприпрыжку по спуску к протоке, где у берега было привязано несколько лодок…

Прошла примерно неделя. За это время я еще пару раз помог Ефросинье Сычовой принести на гору воды и, как ни присматривался к бабке и издали, и вблизи, никаких особых странностей в ней не заметил. Бабка и бабка. Уважительная, тихая. Симпатичная даже. С явными признаками той чисто деревенской женской красоты, которая и в преклонном возрасте не исчезает, нет-нет да и проблескивает во взоре, в улыбке. Вот только больно худая. Настолько худая, что старое, когда-то модное платье свисало с ее острых плеч десятками складок…

…Тот день с утра был какой-то особенный. Солнечный, праздничный, яркий и одновременно тревожный. Не то парило, не то сушило. Душно было и тяжело. В воздухе будто что-то висело и давило на тело, на психику. «Очередная атмосферная аномалия, что ли?» – размышлял я и тем не менее к вечеру стал собираться на утиные плесы, что у Дальнего озера. Проверил патронташ и ружье, подшаманил своего верного Росинанта – старенький мотоцикл, служивший мне уже лет двенадцать.

Обычно во время этих сборов-подготовок моя вислоухая четвероногая Клеопатра исходила в нетерпении на визг. Она металась, прыгала мне на грудь, норовя лизнуть в щеку, и все не могла дождаться, когда я заведу, наконец, мотоцикл, посажу ее в люльку и мы помчимся в угодья. А тут Клеопатра словно переродилась, превратившись из страстного спаниеля в равнодушную и лениво-тупую дворнягу. Она лежала в углу на подстилке и на все мои призывы лишь воротила на сторону морду. Заболела? Да нет, отчего! Да и по глазам ее было видно, что не в болезни тут дело. В чем же тогда? Каприз? Отчего?

Ждать, однако, было некогда, да и человек я характером крутоватый, уж если что-то решил, никто и ничто меня не задержит, и потому, чертыхнувшись, я оставил Клеопатру в покое, сел на мотоцикл и поехал.

За околицей встретил Сычиху с грибной корзиной в руках. Притормозил, заглядывая, хороши ли грибы.

– Чего без собаки? – непонятно прищурясь, спросила старуха.

– Бес ее сегодня в темячко клюнул.

– Вот-вот.

– Что – вот-вот?

Старуха положила мне шершавую ладонь на плечо.

– Не ездил бы сегодня на охоту, а, парень, – сказала просительно, жалобно даже.

– Это почему, интересно?

– Не ездил бы, а! – отводя глаза, повторяла она настойчиво, как заклинание.

– Да вы что сегодня все, с ума посходили? – вновь вспылил я, смерил бабку с головы до ног насмешливым взглядом и, газанув так, что мотоцикл поехал, козлом подскочив на дороге.

Бабка что-то кричала вослед. Кажется:

– Ну, смотри тогда! Ну, смотри!

Я злился долго, сам не зная, на кого и за что. Скорей всего, сам на себя, а не на собаку и не на старуху. Тревожно мне было от их поведения, особенно на ночь глядя. И как бы я ни отгонял эту тревогу, она все возрастала и возрастала. Где-то глубоко внутри ворошилось: «Может, вернуться? Все равно с таким настроением путней охоты не будет». Но робкие поползновения разума заглушило упрямство: «Подумаешь, взбрындила Клеопатра! Подумаешь, бабке что-то на ум взбрело!»