Чтение онлайн

Итак, я начал рассказывать ему историю, и когда я дошел до той части, где дядя Костич спрашивал меня о Хуке, он остановился и стоял неподвижно, как фонарный столб:

«И ты ничего не сказал, не так ли?»

Он был зол, и это был плохой знак, потому что, когда Мел злился, мы часто заканчивали дракой, а поскольку он был в четыре раза крупнее меня, я всегда выходил из себя хуже всех. Я бил его только один раз за всю свою жизнь, и нам было тогда всего по шесть лет: я ударил его палкой, нанеся ему страшную рану на голове, воспользовавшись тем, что его руки и ноги запутались в рыболовной сети.

Теперь Мел стоял там, неподвижно стоя на дороге, с хмурым лицом и сжатыми кулаками. Я долго смотрел на него, но просто не мог догадаться, что могло происходить у него в голове.

«Что значит «ничего»? Я сказал то, что думал…» Прежде чем я успел закончить предложение, он повалил меня на снег и стал избивать, крича, что я предатель.

Пока он бил меня, я сунул правую руку во внутренний карман куртки, где у меня был кастет. Я просунул пальцы прямо в отверстия, затем внезапно вытащил руку и сильно ударил его по голове. Мне было немного жаль бить его прямо в область, где у него уже было так много болей, но это был единственный способ остановить его. Конечно же, он ослабил хватку и сел рядом со мной, на снег.

Я лежал, тяжело дыша, не в силах подняться, внимательно наблюдая за ним. Он трогал свою голову в том месте, куда я его ударил, и с гримасой отвращения продолжал легонько пинать меня ногой, скорее из презрения, чем с намерением причинить мне боль.

Когда ко мне вернулось дыхание, я приподнялся на локтях:

«Что, черт возьми, на тебя нашло? Ты пытался убить меня? Что я такого сказал?»

«Ты говорил о Хуке, и теперь будут неприятности. Он спас мне жизнь, он наш брат. Почему ты настучал дяде Костичу?»

При этих словах я почувствовал острую боль в животе, я не мог в это поверить. Я встал, отряхнул снег с куртки и брюк и, прежде чем идти дальше, повернулся к нему спиной. Я хотел, чтобы он правильно понял урок.

«Я похвалил Хука, идиот — я защитил его», — сказал я. «И, даст Бог, дядя Костич поможет нам вытащить его из беды».

С этими словами я отправился в путь, уже зная, что произойдет. Больше часа мы шли, как театральная труппа: я впереди, похожий на Иисуса, только что сошедшего с креста, с высоко поднятой головой и взглядом, полным обещаний, который кинематографически теряется на горизонте, а Мел позади, с опущенными плечами, весь смиренный, с выражением человека, который только что совершил постыдное преступление, вынужденный крениться, как горбун из Нотр-Дама, и повторять одни и те же слова снова и снова хнычущим, жалобным голосом, похожим на монотонную молитву:

«Ну же, Колыма, не сердись. У нас вышло недоразумение. Такие вещи случаются, не так ли?»

«Черт возьми», подумал я», черт возьми!»

И вот мы покинули Центр и последний ряд старых трехэтажных домов. Теперь нам предстояло пройти на другую сторону парка, где стояло отвратительное и унылое здание, дворец, который был возведен двумя столетиями ранее как резиденция для российской царицы во время ее путешествий в пограничные земли. Я ничего не смыслю в архитектуре, но даже мне было видно, что дворец представлял собой беспорядочную мешанину стилей: немного средневековья и немного итальянского ренессанса, неуклюже имитированных русскими. Она была грубой, ее орнамент совершенно не соответствовал характеру, и она была покрыта плесенью. Это жуткое место, которое я считал более подходящим для сатанинских пиршеств и человеческих жертвоприношений, на самом деле использовалось как больница для людей, страдающих туберкулезом.

В Бендерах больница была известна как морилка, что на древнеиндийском языке означает «нечто, от чего ты задыхаешься». Врачи, которые там работали, были в основном военными медиками, нанятыми пенитенциарной системой — другими словами, тюремными врачами. Они приехали со всего СССР. Они переезжали на несколько лет в Бендеры со своими семьями, а затем уезжали; их место немедленно занимали другие, которые, в свою очередь, перед отъездом предлагали новые перемены — тривиальные и бессмысленные революции. Эти бедные пациенты привыкли к постоянному перемещению с одного этажа или крыла на другое. Они были вынуждены видеть, как их жизнь подходит к концу посреди абсолютного хаоса.

Больница была «закрытого» типа, то есть ее охраняли, как обычную тюрьму, потому что многие пациенты были бывшими заключенными. Она была окружена колючей проволокой и имела решетки на окнах.

Курение в здании было запрещено, но медсестры тайно приносили сигареты и продавали их заядлым курильщикам по цене, в три раза превышающей обычную.

Среди пациентов было много тех, кто только симулировал болезнь: авторитеты криминального мира, которым, используя свои связи, удалось оформить для них фальшивые медицинские справки, в которых говорилось, что они «неизлечимы». Поэтому они оставались в комфортабельной больнице вместо холодной, сырой, вонючей тюрьмы. Когда они хотели, они привозили проституток извне; они организовывали вечеринки со своими друзьями и даже встречи представителей власти на национальном уровне. Все было разрешено и прикрывалось, при условии, что вы за это платили.

Человеком, который гарантировал властям счастливое пребывание в больнице, была женщина, толстая медсестра русской национальности и неизменно веселого нрава: тетя Маруся. Она казалась здоровее, чем Наш Господь: у нее были красные щеки, и она говорила громким и чрезвычайно властным голосом. Она была очень популярна среди преступников, потому что не было ничего, чего бы она не сделала для них.

Больница была разделена на три не сообщающихся блока. Первым и самым приятным был выход на солнце: там были большие окна и теплый бассейн; это был блок для неизлечимо больных, где у каждого пациента была своя чистая, теплая комнатка и ему уделялось постоянное внимание персонала. Вот где оставались власти: они притворялись умирающими, но на самом деле были настолько здоровы и сильны, насколько это было возможно; они проводили свои дни, играя в карты, смотря американские фильмы по видео, трахаясь с молодыми медсестрами и принимая визиты своих друзей, которые снабжали их всем необходимым для приятной жизни, полной удовольствий.

Дедушка Кузя критически относился к этим людям; он называл их уродами, что означает «уроды»: он говорил, что они позорят современный криминальный мир, и мы должны благодарить культуру, пришедшую из Америки и Европы, за то, что такие люди, как они, существуют.

Второй блок предназначался для хронически больных. Они спали по шесть человек в комнате; ни телевизора, ни холодильника, только столовая и кровать. Отбой в девять часов вечера, побудка в восемь утра. Они не могли покинуть свою комнату без разрешения уполномоченного персонала — даже для того, чтобы сходить в туалет. В случае необходимости, вне установленных часов, они могли пользоваться старым передвижным туалетом, который опорожнялся каждый вечер. Еда была приемлемой и доставлялась три раза в день. Это был блок, где содержались действительно больные — преступники и не преступники, а также много бездомных и бродяг. Медицинское лечение было одинаковым для всех: таблетки и случайные инъекции, вдыхания пара два раза в неделю. Медсестры убирали палаты мощным дезинфицирующим средством «креолин», таким же, какое использовалось для чистки конюшен: у него был такой сильный запах, что, если вдыхать его более получаса, начиналась ужасная головная боль. В этом квартале даже еда пахла креолином.

Третий блок был предназначен для пациентов, страдающих туберкулезом в острой фазе, тех, кто был заразным. Корпус был полностью в тени, выходил окнами на деревья парка, с маленькими окнами, которые всегда запотевали; было так сыро, что с потолка капала вода. Там было три этажа, по пятьдесят комнат на этаже и около тридцати человек в комнате. Для сна там были деревянные нары, как в тюрьмах, маленькие матрасы, простыни, которые менялись раз в месяц, и грубые одеяла из синтетической шерсти. Не у всех была подушка. В этих переполненных помещениях постоянно умирали люди. Там было отвратительно. Многие не могли даже самостоятельно добраться до туалета, а поскольку им никто не помогал, они все делали сами. Более того, многие из них сплевывали кровь, когда кашляли; они постоянно сплевывали ее прямо на пол. У них не было телевизора, радио или какой-либо другой формы развлечения. Они не получали никакого лечения, потому что это считалось бессмысленным. И им почти ничего не давали есть на том основании, что, поскольку они должны были умереть, еда была бы потрачена на них впустую.

Рынок медицинских сестер, конечно, не доходил до пациентов третьего корпуса, поэтому они изобрели хитроумную систему получения сигарет. Они использовали молодых парней, таких, как мы, на улице. Пациенты выбрасывали из окон тяжелый засов с привязанной к нему двойной леской. Когда болт пролетал над стеной, мальчики цепляли на нитку маленький мешочек с сигаретами, а пациенты цепляли другой мешочек с деньгами. Потянув за нитку, вы сдвинули с места два маленьких пакетика, которые, таким образом, начали свое путешествие в противоположных направлениях — деньги к мальчикам, а сигареты к пациентам.