Чтение онлайн

«Жизнь в правде» как форма протеста человека против навязанного ему положения является альтернативной попыткой вернуть себе свою собственную ответственность, что есть безусловно, акт нравственный. Не только потому, что человеку приходится так дорого расплачиваться за него, а прежде всего потому, что это не сулит никакой конкретной выгоды: так сказать, «окупиться сторицей» в виде оздоровления общей обстановки этот акт может, но не обязательно; в этом смысле речь идет, как я уже заметил, об «игре ва-банк», и едва ли можно представить, чтобы трезвомыслящий человек включился в нее только в расчете на ту ренту, какую завтра принесет его сегодняшняя жертва — пусть даже в виде общей благодарности. (Впрочем, совершенно закономерно, что представители власти не могут расправиться с «жизнью в правде» иначе, как постоянно подсовывая ей мотив выгоды — стремление к власти, славе или деньгам, — и хотя бы таким способом пытаясь втянуть ее в свой мир, то есть в мир повальной деморализации.)

Поскольку «жизнь в правде» при посттоталитарной системе становится главной средой любой независимой и альтернативной политики, то и все рассуждения о характере и перспективах этой политики должны обязательно учитывать и этот ее нравственный показатель как феномен политический. (Если же кому-то революционно-марксистские убеждения о «надстроечной» функции морали препятствуют постичь значение этого аспекта в полном объеме и так или иначе включить в свою картину мира, это его собственная беда: бездумная приверженность закостеневшим постулатам только мешает ему постичь механизмы своей собственной политической деятельности, что, как ни парадоксально, его самого ставит в положение тех, кому как марксист он не доверяет, а именно жертв «ложного сознания».)

Действительно, особое политическое значение нравственности в посттоталитарной системе — явление для современной политической истории по меньшей мере непривычное, явление, которое может иметь, как я еще попытаюсь показать, далеко идущие последствия.

Важнейшим политическим событием в Чехословакии с приходом к руководству Гусака в 1969 году было, без сомнения, выступление Хартии-77. Нельзя сказать, что духовный климат для этого выступления был подготовлен непосредственно каким-то политическим событием: поводом стал судебный процесс над молодыми музыкантами группы «The Plastic People». В этом процессе противостояли друг другу не две политические силы или концепции, а два понимания жизни: с одной стороны, стерильное пуританство посттоталитарного истэблишмента, с другой — неизвестные молодые люди, которые не хотели ничего иного, кроме как жить в правде: исполнять музыку, которая им нравится, петь о том, что действительно наболело, жить свободно, достойно, в гармонии с миром. Это были люди без политического прошлого, а отнюдь не сознательные политические оппозиционеры с определенными политическими амбициями, и не бывшие политики, отлученные от государственных структур. Они имели все возможности приспособиться к существующему положению, принять «жизнь во лжи» и жить в покое и безопасности. Но они решили иначе. Несмотря на это — или, вернее, именно поэтому — их дело получило особенно сильный резонанс: он затронул практически каждого, кто еще не смирился. Кроме того, их случай пришелся на то время, когда спустя годы ожиданий, апатии и разочарования в различных формах сопротивления возникла новая атмосфера: некая «усталость от усталости», когда люди уже пресытились бесплодными ожиданиями и пассивным анабиозом в надежде на возможное улучшение жизни. По-видимому, это и была та последняя капля, которая переполнила чашу. И многие группы и течения, до того времени изолированные, сторонившиеся друг друга или же выражавшие недовольство взаимонеприемлемыми способами, вдруг остро и все разом ощутили неделимость свободы: все поняли, что атака на чешский музыкальный андеграунд является атакой на «жизнь в правде», на подлинные устремления жизни.

Свобода рок-музыки была воспринята как свобода человека, а значит, и как свобода философской и политической рефлексии, свобода литературы, свобода выражать и защищать различные социальные и политические интересы общества. В людях проснулось чувство солидарности: они осознали, что не заступиться за свободу других — даже тех, кто от тебя далек и творчеством, и мироощущением, — означает добровольно отречься и от собственной свободы. (Не существует свободы без равноправия, и нет равноправия без свободы; эту старую истину Хартия-77 дополнила еще одной характерной для нее и чрезвычайно важной для истории современной Чехословакии чертой: это то, что автор книги «Шестьдесят восьмой» анализирует как «принцип исключения», как первопричину нашего нынешнего бедственного морально-политического состояния.

Этот принцип оформился в конце Второй мировой войны в результате неожиданного и необъяснимого сговора демократов с коммунистами и в дальнейшем эволюционировал до самого «горького конца» и был наконец преодолен впервые за долгие десятилетия именно Хартией-77: все, кто солидаризировался с ней, тем самым взаимно поручившись за свою свободу, вновь стали равноправными партнерами; это не столько «коалиция» коммунистов с некоторыми некоммунистами — в этом не было бы ничего исторически нового и чрезвычайного в морально-политическом плане — сколько содружество, которое ни от кого априорно не отгораживается и никому априорно не отдает предпочтения. В этой-то атмосфере и возникла Хартия-77. Кто мог ожидать, что преследование одной или двух малоизвестных рок-групп будет иметь столь крупные политические последствия?

Думаю, что история возникновения Хартии-77 хорошо иллюстрирует то, что я уже показал в предыдущих рассуждениях: что специфической средой и источником многих движений, которые мучительно приобретают политический опыт, в условиях посттоталитарной системы не являются события непосредственно политические или же конфронтация различных явно политических сил и концепций, а что эти движения в большинстве случаев возникают на совершенно иной почве: в какой-то более широкой области «до-политической», где противостоят «жизнь во лжи» и «жизнь в правде», то есть притязания посттоталитарной системы и подлинные интенции жизни. Эти подлинные жизненные интенции могут иметь, естественно, самую различную форму: в одном случае это элементарные материальные, социальные или сословные интересы, в другом — определенные духовные запросы или основополагающие экзистенциальные потребности, среди которых — желание человека жить по-своему и достойно. Политический характер этой конфронтации, стало быть, исходит никак не из прирожденной «политичности» пробивающихся интенций, а просто из того, что коль уж посттоталитарная система, основанная на комплексном манипулировании человеком, на него как таковая обречена, то каждое свободное человеческое действие или проявление, каждая попытка «жизни в правде» обязательно являет собой угрозу системе, а следовательно, становится политикой par excellence. Политическое обособление акций и движений, возникших на этой «до-политической» почве, назревает и происходит уже во вторую очередь как побочное следствие возможных конфронтации; но эти обособления мы никогда не обнаружим у их истоков как пункт программы, проекта или как начальный стимул.

Это опять-таки было подтверждено 1968 годом в Чехословакии: коммунистические политики, которые тогда пытались провести реформу системы, не предложили своей программы. Их внезапное решение было вызвано не мистическим озарением свыше, к этому их вынудило длительное и все усиливающееся давление из сфер, которые не имели ничего общего с политикой в традиционном смысле слова. Собственно говоря, они попытались разрешить политически общественные противоречия (как, например, противоречие между интенциями системы и интенциями жизни), которые люди годами ежедневно испытывали на себе, на которые все более открыто реагировали самые различные социальные слои и которые годами, вызывая живой резонанс во всем обществе, с самых разных позиций анализировали ученые и творческие деятели; решения этих противоречий требовали и студенты.

Своим возникновением Хартия-77 доказывает и то особое политическое значение нравственного аспекта, о котором я говорил. Ведь без этого сильного чувства солидарности самых широких группировок вообще невозможно представить возникновение Хартии-77, так же как невозможно представить это без внезапного прозрения, что далее уже нельзя выжидать и что необходимо сообща и во всеуслышание сказать правду, не думая о последствиях, которые это вызовет, и забыв об эфемерности надежды, что такой поступок в обозримом будущем принесет какой-то ощутимый результат. «...Есть вещи,ради которых стоит терпеть...», — написал Ян Паточка незадолго до своей смерти. Думаю, что для хартистов это не только завещание, но и самый убедительный аргумент в пользу того, почему они делают именно то, что делают.

При взгляде со стороны — прежде всего с позиций системы и ее государственной структуры — выступление Хартии-77 воспринимается как неожиданность, кажется, что оно свалилось с небес. С неба оно, естественно, не свалилось, но это впечатление понятно: процессы, которые к нему привели, протекали в «скрытой сфере», в том полумраке, где почти невозможно что-либо фиксировать и анализировать. Предвидеть возникновение этого движения было так же трудно, как сегодня — предположить, к чему оно приведет. Вот он, тот самый шок, характерный для момента, когда что-либо из «скрытой сферы» внезапно пробьет окаменевшую поверхность «жизни во лжи». Чем более погружен человек в мир «иллюзий», тем сильнее ею изумление, когда нечто подобное произойдет.

В обществах посттоталитарной системы истреблена всякая политическая жизнь в традиционном смысле этого слова; люди лишены возможности открыто политически высказываться, не говоря уже о том, чтобы политически организовываться; пустоту, которая таким образом возникает, полностью заполняют идеологические ритуалы. Интерес людей к политическим вопросам при такой ситуации, естественно, снижается, и независимые политическое мышление и политическая работа, если что-то подобное вообще в какой-либо форме существует, большинству людей кажутся чем-то нереальным, отвлеченным, какой-то игрой ради игры, безнадежно удаленной от их повседневных забот, чем-то, возможно, и притягательным, но в целом ненужным, так как, с одной стороны, оно совершенно утопично, а с другой — крайне небезопасно, если учитывать чрезвычайную жесткость, с которой государственной властью преследуется всякая попытка в этом направлении.

Вопреки всему и в этих обществах, естественно, находятся одиночки и группы людей, которые не отказываются от политики как своей жизненной миссии и пытаются все же политически независимо мыслить, высказываться, а при возможности и организовываться, ибо именно так представляют себе «жизнь в правде».

Уже одно то, что эти люди существуют и действуют, неизмеримо важно и полезно, ибо они и в худшие времена сохраняют преемственность политической традиции; а если какое-то политическое движение, возникшее в той или иной форме «до-политической» конфронтации, сможет успешно заявить о себе политически, наметить перспективы, это произойдет — и часто так и бывает — именно благодаря этим одиноким «генералам без армии», которые ценою многих тяжелых жертв отстояли непрерывность политического мышления, поддержали инициативу и возникшие позднее движения, обогатив их в нужную минуту именно этим элементом политической саморефлексии. (В Чехословакии есть для этого наглядный пример: практически все политзаключенные начала 70-х годов, которые тогда страдали, казалось бы, зря — их попытки политической работы в условиях тотально апатичного и серьезно ослабленного общества воспринимались как чистое донкихотство — закономерно входят сегодня в когорту активных хартистов; в Хартии-77 нравственный аспект принесенных ими жертв приобретает еще большую ценность; кроме того, они обогащают это движение своим опытом и элементом вышеупомянутой политической рефлексии.)