Чтение онлайн

Однако, любопытным образом, вторая часть книги сулит молодым, да и всем нам, подлинное засилье в псевдоневинности. "Больше нет врагов <…>. Нет противников <…>. Никто не хочет войны, кроме машин <…>. Даже бизнесмены, будучи освобожденными, предпочитают валяться на траве и греться на солнышке. И поэтому, больше нет нужды воевать с какой-либо группой людей в Америке" [24] . Вудсток, теперь уже реализованный во всей своей красе и раскрепощенности, рассматривается в качестве мифа новой эры, хотя полностью игнорируются его последствия, а именно Алтамонт, где "ангелы ада", нанятые в качестве телохранителей певцов, совершили убийство. Это импрессионистическая картина Райского сада, наполненного сиянием невинности и свободным и радостным смехом детей, резвящихся на полях под звуки рок-музыки, картина времени до грехопадения, до вмешательства чувства тревоги и вины. Но увы! Этот мир для детей, не для взрослых. "Сознание III" Райха не только не является ответом, наоборот, оно вообще не является сознанием, поскольку отсутствует диалектическое движение между "да" и "нет", добром и злом, которое и порождает любое сознание. Райх пишет: "Сложные вопросы если под этим подразумевается политическое и экономическое устройство — неважны, они попросту не о том" [25] . Все решает Сознание III, "победа которого не требует насилия и перед которым насилие бессильно". Таким образом, нам сулят блаженное спокойствие, поразительно напоминающее картинки на древнегреческих вазах, где изображены нежащиеся на Олимпе боги.

Действительно ли больше нет врагов? Можем ли мы поверить в это, если вспомним братьев Берриган? Или братьев Соледад? Или Анджелу Дэвис? Или заключенных в Аттике, которых после побоища голыми прогнали сквозь строй? Или Вьетнам — да-да, залитые ядовитыми химикатами земли и нечеловеческую жестокость во Вьетнаме? Райх не понимает, что в нашей стране уже заметны ростки ползучего фашизма: обращение молодежи против отцов, антиинтеллектуализм, рост насилия в сочетании со свойственным массам чувством бессилия, стремление бюрократии принимать решения, основываясь на соображениях технической эффективности, когда в приспособленчестве тонет все человеческое.

Райх также неспособен понять ту изоляцию, то одиночество и отчаяние, которыми движимы многие молодые, в особенности те, кто принимает наркотики. В Биг-Суре я однажды присутствовал на свадьбе хиппи, все были одеты так ярко, будто то была постановка "Кармен". Но я не мог не заметить изоляции в глазах практически каждого, каждый из этих молодых людей выглядел отчужденным и одиноким — даже будучи в толпе, призванной веселиться и радоваться. Книгу Райха отнесли к разряду "пророческой" литературы, сочтя, что она несет в себе идеи, столь нужные Америке. Но пророческая литература, как например, Ветхий Завет, всегда содержит образ зла, который в данном случае попросту отсутствует. Опасность этой книги заключается в ее убежденности в том, что против нового мира "насилие бессильно", а это может потворствовать склонности к апатии, и так уже достаточно явной в нашей стране.

Эта книга напомнила мне об одном случае, произошедшем несколько лет назад на конференции в Калифорнии. Я завтракал за одним столом с молодым человеком из "детей-цветов": ему было, быть может, лет девятнадцать — двадцать, на его ясном, открытом лице синели простодушные глаза. Мы разговорились, и он показал письмо, которое он написал и собирался послать председателю призывного комитета его родного штата в уверенности, что оно поможет ему избежать призыва. Обращаясь к председателю по имени, он писал: "Я не верю в убийство", — потом еще несколько предложений в том же духе, и, наконец, подпись: "Ларри". Я спросил Ларри, сделал ли он копию послания. "Нет, не думаю, что это необходимо — председатель комитета прочтет это письмо". Я смотрел на него, на его такое ясное и такое открытое лицо, и чувствовал рок, уготованный ему и его товарищам: я видел тяжелые сапоги, давящие их, как настоящие цветы, в то время как обладатель сапог способен чувствовать не больше, чем его собственная обувь. Я видел раздавленные головы этих молодых людей, и мне хотелось воскликнуть: "Кротки вы, как голуби, но где же ваша мудрость змиев?" [26] .

Суть этих ошибок, опять же, проявляется в свойственном Райху отрицании силы. Это слово он употребляет часто, но практически каждый раз в негативном смысле это сила корпоративного государства, сила военных; тоталитаризм он определяет как силу в чистом виде. "Доброй" силы не существует, она неизбежно развращает. Райх в конце концов доходит до такого энтузиазма в своем обличении силы, что пишет: "Зло заключается не в злоупотреблении силой — само существование силы является злом". Мы снова видим параллель между невинностью и отрицанием силы. А поскольку ее выразителем является сорокачетырехлетний профессор права, мы вынуждены заключить, что имеем здесь дело с псевдоневинностыо.

Невинность сегодня заключается в надежде, что "нет больше врагов", что мы можем прийти к новому Эдему, сообществу, избавившемуся от нужды, вины и страха. Но это также подразумевает избавление от ответственности, возврат к положению, предшествовавшему зарождению сознания, ибо вина есть лишь другая сторона нравственного сознания, которое мы "вкусили со древа познания". Мы доблестно стараемся убедить себя, что стоит лишь найти "ключ", и мы сможем создать общество, в котором нищета, вина и страх станут уделом благополучно забытого прошлого.

Благополучно забытого и неизвестного — вот где лежит нынешнее отсутствие интереса к истории, нежелание ее изучать. Чтобы сохранить подобный образ невинности, необходимо отстраниться от истории. Ибо история представляет собой, среди прочего, летопись грехов и злодеяний человека, войн и борьбы за власть, множества иных проявлений давнего стремления человека к расширению и углублению сознания. Поэтому столь многие из нового поколения отворачиваются от истории как от чего-то неважного; она им неинтересна и чужда, они заявляют, что пришли играть в совсем другую игру с совсем новыми правилами. И при этом они совершенно не дают себе отчета в том, что в этом есть высшее проявление гордыни.

Подобная невинность таит в себе особый соблазн для американцев, поскольку у нас нет давней истории. У нас чрезвычайно слабо развито чувство святости места, корней, родины. Де Токвиль в своей книге "Демократия в Америке" отмечает: "В Соединенных Штатах человек строит дом, чтобы провести там свою старость, но вдруг продает его, едва подведя под крышу… Он обосновывается на новом месте, но вскоре съезжает и оттуда, следуя за своими переменчивыми желаниями… Он проедет полторы тысячи миль, лишь бы стряхнуть с себя счастье". В отличие от этого, европейцы тысячелетиями живут в одном и том же городе, сами стены которого повествуют о многовековой борьбе, в которой они обрели свои убеждения и свою культуру.

Рассмотрим ряд доводов, приводимых для объяснения нашего сегодняшнего положения, доводов, которые сами по себе являются иллюстрацией невинности. Во-первых, это весьма распространенное убеждение, что волнения в современном обществе вызваны неспособностью защитить "законность и порядок" — любимый клич консервативных политиков. Он иллюстрирует нашу невинность двояким образом. Во-первых, это убеждение в том, что с любым проявлением насилия можно справиться старым испытанным способом, который еще в XIX веке приобрел в Америке характер мифа — следует наращивать вооружение и живую силу, а именно полицию, национальную гвардию, армию. Наивность таких взглядов доказал наш опыт во Вьетнаме, нанесший сильный удар по нашему нарциссизму.

Второе, и наиболее важное проявление невинности, заключается в том, что под "законом" постепенно начинают понимать тот "порядок", который в данный момент господствует в обществе. Тогда мой порядок законный, такой же вечный, как закон, с которым он связан: будь то превосходство белой расы, геноцид индейцев или иная форма морали "местного разлива" — такова воля Господа.

Закон, если рассматривать его в контексте понятия "справедливость", может служить разумной системой принципов, непрерывно развивающейся на благо людям. Но сочетание "закона" и "порядка", в результате которого образуется заклинание "законность и порядок", слишком часто служит оправданием для сохранения status quo. А в такое непростое время, как наше, в первую очередь следует избегать косной приверженности status quo, ибо именно ее призваны реформировать все новые веяния. Выжить во время перемен можно лишь гибко адаптируясь к изменениям — и именно от отсутствия такой способности страдает большинство людей, испуганных их головокружительной скоростью.

Упор на "законности и порядке" способен разрушить самооценку человека, лишить его самоуважения. Когда Президент Джонсон в своем последнем обращении к нации в феврале 1968 года призвал активизировать усилия, чтобы "очистить улицы от преступности", именно эти слова из его выступления были встречены самыми бурными аплодисментами. А это значит, что призыв к "законности и порядку", а именно таков был смысл высказывания Джонсона, чрезвычайно по душе конгрессменам обеих палат. Но посмотрим, как же на деле реализуется эта очистка улиц. Вот что рассказывает негр из Гарлема: