Чтение онлайн

Этим приказом я поверг в шок всю дворню. Но отказаться выполнить мой приказ слуги не осмелились. И высокородные графы, которые имели законное право на вызов герцога Максима на поединок, они тоже, жестоко выпоротые, висели на всеобщем обозрении вниз головой рядом с крестьянами.

И после этого вызовов тоже больше не было. Ни одного. Даже от высокородных. Что толку, что есть право на такой вызов, если герцог, оказывается, изволит плевать на это право. И вполне может опозорить так, что потом неприличные анекдоты будут ходить не только про тебя, но и про весь твой род. И никому не пожалуешься. Королю? Это даже не смешно. От такой жалобы только хуже будет, тогда уже точно твоё имя навсегда станет нарицательным во всяких пошлых комедиях, и тебе в спину даже уличные мальчишки будут радостно улюлюкать и бросать комьями грязи.

То, что приказ выпороть и подвесить за ноги аристократов из древних родов отдал на самом деле вовсе не Максим, а всего лишь я – безродный мальчишка, это, похоже, никому и в голову не могло придти. Это была с моей стороны не просто наглость, а немыслимая наглость, за которую даже смерти, которая была бы достойной такой наглости, никто и придумать бы не смог. Все были уверены, что приказ, который я огласил, исходил от самого герцога Максима.

Но этим своим приказом я… нет, вовсе не опозорил честь Максима, хотя отказ от законного вызова на поединок считался величайшим позором. С Максимом всё было иначе, победитель Лесного Владыки, победитель чудовища, перед которым испокон веков готовы были унизиться и вынести любой позор все без исключения люди нашего мира, кроме, быть может, Его Великой Святомудрости, господин Максим теперь просто не мог быть опозоренным, что бы он ни сделал.

Я вовсе не опозорил Максима, но я поставил его вне закона. Любой, кто осмелится так откровенно наплевать на закон, даже Максим, неминуемо и сам оказывается после этого вне закона, и тогда никто уже не обязан соблюдать закон и по отношению к нему. Теперь Максима на совершенно законных основаниях могли убить уже не только в поединке. А просто как обычного вора – застрелить из лука или арбалета, зарезать сонного, затравить псами, подослать наёмного убийцу, отравить, навести порчу, сделать всё, что угодно.

И такие попытки были неизбежны в будущем, очень уж многие на самом деле ненавидели его и желали его гибели. Так что я вовсе не спас господина от неминуемой смерти. Но мне удалось отсрочить эту смерть, удалось дать ему маленькую передышку.

Кроме “влюблённых дам” и дуэлянтов я в то же утро избавил Максима ещё от одной тоже ставшей для него совершенно неразрешимой проблемы.

Терять было уже нечего, я уже успел натворить такого, что жить мне оставалось не дольше, чем будет жить мой господин. Я ни о чём не жалел, я был горд, что помогаю самому Сыну Бога, и что именно из-за своего служения ему (а значит – и самому Богу) когда-нибудь наверняка приму мученическую смерть. И, может быть, моя смерть тоже послужит делу искупления человеческих грехов…

Я избавил Максима от спорщиков. Он по своей наивной доброте принимал тех, кто обращался к нему с жалобой на соседа по поводу какого-то спорного имущества. Разобраться, кто был прав, а кто виноват в этих запутанных делах было совершенно немыслимо, и он, чтобы как-то закончить имущественный спор, просто одаривал и ту, и другую сторону неимоверно щедрыми подарками. Безрассудство таких поступков было настолько очевидно, что я даже усомнился, в здравом ли уме находится мой господин. Но потом решил, что о человеке не из мира сего нельзя судить как об обычном уроженце Фатамии.

Разумеется, как только разнеслась весть о том, как обходится Максим с пришедшими к нему выяснять имущественные споры, окрестные крестьяне мгновенно побросали свою работу и образовали гигантскую очередь.

В то утро я нагло и громогласно соврал, что отныне мой господин герцог Картенийский, рыцарь Лунного Света Максим поручил лично мне решать такие споры. И тут же приступил к скорому и неправедному суду. Я просто конфисковывал в казну герцога всё, что служило предметом спора, а на обе спорящие стороны налагал дополнительные обязательства выплатить (тоже в казну герцога) сумму, которая мне казалась приблизительно равной стоимости спорного имущества.

Я успел провести всего два таких “разбирательства”, после чего громадная очередь спорщиков мгновенно растаяла без следа. Крестьяне убедились, что “халява” (как выражался Максим) – закончилась, и самое разумное – побыстрее унести ноги. И больше, к удивлению (и огромному облегчению) Максима, его такими спорами никто не донимал.

Все эти быстрые и безжалостные расправы – с “влюблёнными дамами”, дуэлянтами и спорщиками, – я учинил, разумеется, тайком от господина, утром, когда тот ещё спал, совершенно обессиленный всем, что приходилось ему делать, и, вдобавок, ночными кошмарами, которые совершенно не давали ему нормально отдохнуть.

Только управившись с этими делами (заняло это у меня совсем не много времени), я разбудил герцога.

У господина Максима был такой обречённый и загнанный вид, что мне чуть не до слёз стало его жаль. И если и были у меня какие-то сомнения, не раскаюсь ли я в том, что осмелился натворить, эти сомнения в тот миг полностью исчезли. Не раскаюсь. Как бы ни было мне потом плохо, не раскаюсь. Буду, наоборот, благодарить Бога за то, что подарил мне возможность хоть в чём-то помочь его Сыну.

Я доложил, что сегодня почему-то никаких посетителей и просителей к господину нет. Поэтому господин Максим вполне может, если пожелает, позавтракать и продолжить утренний сон.

И Максим пожелал. Он даже не стал завтракать. С удивлением посмотрел на меня, а потом с облегчением откинулся на подушку и закрыл глаза. И уже сквозь сон приказал, вернее – попросил (таким тоном не приказывают!), попросил меня, чтобы я тут же разбудил его, как только возникнет в этом необходимость. Я пообещал, но моего ответа Максим не услышал, он, совершенно обессиленный, уже спал.

А я твёрдо поклялся себе, что сделаю всё, чтобы “необходимость” будить замученного почти до смерти господина не возникла.

Проснулся Максим в тот день только к вечеру.

И в последующие три дня он почти непрерывно спал, просыпался, ел и засыпал опять. Наверное, он совершенно не понимал, почему вдруг ни с того ни с сего его оставили в покое. Но сил у него не было тогда даже на выяснение этого.

Лишь на четвёртый день он поднялся на ноги. Выглядел он по–прежнему страшно, как после тяжёлой болезни, из которой просто чудом выкарабкался и не умер (в принципе, так и было на самом деле). Исхудавший, с чёрными синяками под глазами, но было видно, что он всё-таки ожил и сейчас начнёт стремительно набираться сил. Если, конечно, ему не помешают. И я вновь поклялся, что сделаю всё, чтобы господину никто не смог помешать.

И мне действительно удалось ещё на целую седмицу, а может даже и больше, продлить передышку.

По ночам Максима продолжали мучить кошмары, он стонал и плакал во сне, бредил, говорил, что не может больше убивать, звал Раину. Звал людей с какими-то странными именами: Люба, Олег, Сашка, Светулька, Лаперуза. Звал маму…

Но днём он выглядел спокойным и весёлым. Гулял, купался в море, рисовал портреты Раины, расспрашивал меня о нашем мире, рассказывал мне о своём.

Собственноручно выстругал себе деревянный меч необычной формы и затем каждое утро подолгу упражнялся с ним. У меня просто дух захватывало, когда я следил за его занятиями.