Чтение онлайн

Одной из версий реинкарнации у славян является версия о перерождения в «тридевяти» мирах славянского мироздания, которые подконтрольны «тридевяти берегиням». Упоминание о тридевяти сестрицах-берегинях находим в «Слове об идолах» (полное название – «Слово святого Григория (Богословца) изобретено в толцех о том, како първое погани суще языци кланялися идолом и требы им клали; то и ныне творят»), источнике XII века. Это вольное переложение греческого поучения Григория Богослова, направленного против кровавых жертв и вакханалий античного язычества, в котором содержались упоминания о славянском язычестве. Древнерусский источник сохранился только в поздних списках, самый ранний, Паисиевский, датируется XIV веком [6] .

Данный тип перерождения относится к миру Богов (условно – Прави). Он позволяет определять, какие именно силы должен подчинить себе славянин в этом рождении [7] .

Одним из интересных представлений о перерождении, сохранившихся у славян, является представление о возможности перерождения мужчины только в своем роду. Отсюда очень часто бабушки, присматриваясь к внукам, указывают на их похожесть на давно умерших мужчин, которые являются родней. Эта похожесть проявляется в манере поведения, привычках и тех неуловимых мелочах, которые создают особый, неповторимый образ каждого человека.

Основная задача перерождений – «стать равным Богу» по силе и знанием. Путь, при котором это достигается, разделен на «тридевять частей», которые и определяют перерождение.

С мужчинами вроде бы понятно. А на чем основывается перерождение у женщин? Попытаюсь предложить для рассмотрения следующею теорию, которая, возможно, будет очень сырой и не все объясняющей.

Но вначале следует особо отметить, что в славянской традиции мужчина перерождается только в мужчину, женщина – только в женщину и никакие катаклизмы не могут изменить это.

В отличие от мужчины, который перерождается только в своем роду, женщина не привязана своим рождением ни к определенному роду, ни нации, ни народности, ни стране. Рождение ее обусловлено совсем другим – неразрывной связью со своим любимым. Ведь недаром у всех народов есть представление о двух половинках одного целого, когда речь заходит о семье.

Значит, основой, предопределяющей рождение для женщины, является любовь. Это любовь позволяет после первой, видимо одной из многочисленных совместных жизней, определить ей возможное место рождения своей половины или возможности встретиться с ним в брачном возрасте, с определенным возрастным сдвигом.

Видимо, с этим связан эффект изменения, который происходит с приведенной в семью девушкой. Это удивительное изменение в начале – в поведении, характере, переосмысление основных мировоззренческих, бытовых положений, устремлений, за основу которых берутся представления и обычаи, бытующие в роду мужа. Затем, с рождением детей появляется уверенность принадлежности к роду мужа и начинается передача приобретенного за это время «духа» рода мужа.

И в последней части жизни – это уже хранительница, не отделяющая себя от рода мужа, а наоборот, являющаяся носителем традиций его рода, которые она передает детям, внукам и правнукам.

Но возникает вопрос, почему у одного мужчины или женщины бывает несколько партнеров по браку?

На этот вопрос возможно предположить следующий ответ – жизнь, особенно не в современном мире, не отличалась простотой. Смерть очень часто разлучало людей. Обычно это были болезни, голод и войны. В связи с этим получалось, что у мужчины во время жизни было несколько жен, и наоборот.

Не секрет, что иногда девушки тайно любят, но и не только они, а иногда и замужние. Как решается этот вопрос? Возьмем описание решения его в первом томе книги Шолохова «Тихий Дон» в главе XIV.

– …Тоскую по нем, родная бабунюшка. На своих глазыньках сохну. Не успеваю юбку ушивать – что ни день, то шире становится… Пройдет мимо база, а у меня сердце закипает… упала б наземь, следы б его целовала…

Может, присушил чем?.. Пособи, бабунюшка! Женить его собираются… Пособи, родная! Что стоит – отдам. Хучь последнюю рубаху сыму, только пособи!

Светлыми, в кружеве морщин, глазами глядит бабка Дроздиха на Аксинью, качает головой под горькие слова рассказа.

– Чей же паренек-то?

– Пантелея Мелехова.

– Турка, что ли?

– Его.

Бабка жует ввалившимся ртом, медлит с ответом.

– Придешь, бабонька, пораньше завтра. Чуть займется зорька, придешь. К Дону пойдем, к воде. Тоску отольем. Сольцы прихвати щепоть из дому… Так-то.

Аксинья кутает желтым полушалком лицо и, сгорбившись, выходит за ворота.

Темная фигура ее рассасывается в ночи. Сухо черкают подошвы чириков. Смолкают и шаги. Где-то на краю хутора дерутся и ревут песни.

С рассветом Аксинья, не спавшая всю ночь, – у Дроздихиного окна.

– Бабушка!

– Кто там?

– Я, бабушка. Вставай.

– Зараз оденусь.

По проулку спускаются к Дону. У пристани, возле мостков, мокнет в воде брошенный передок арбы. Песок у воды леденисто колок. От Дона течет сырая, студеная мгла.

Дроздиха берет костистой рукой Аксиньину руку, тянет ее к воде.

– Соль взяла? Дай сюды. Кстись на восход.

Аксинья крестится. Злобно глядит на счастливую розовость востока.

– Зачерпни воды в пригоршню. Испей, – командует Дроздиха.