Чтение онлайн

В детстве будущая Евфросиния носила «княжое» имя — Предслава. Решение юной Предславы стать монахиней вызвало сопротивление родителей, которые мечтали совсем о другой судьбе для дочери. Однако кровь гордой Рогнеды не зря текла в ее жилах. Предслава постриглась в монастырь тайком от отца и приняла имя Евфросиния. Вместе с сестрой она поселилась при Софии Полоцкой — главном соборе города и занялась переписыванием книг. Есть предположение, что Евфросиния вела и летопись, которая до наших дней не дошла. Вскоре в Сельце под Полоцком княжна-монашка сама основала женскую школу. Историк В. Н. Татищев, располагавший недошедшими до нас полоцкими источниками, довольно подробно описал, как Евфросиния учила молодых девиц пению, швению и иным полезным ремеслам.

В 1161 году ее трудами и попечением был воздвигнут монастырь. Главный его собор — Спасо-Преображенский — дошел до наших дней. В только что воздвигнутый собор, отстроенный в предельно короткий срок — тридцать недель, Евфросиния пожертвовала напрестольный крест — чудо ювелирного искусства середины XII века. Надпись на кресте гласила, что он сделан мастером Лазарем Богшей, что за работу он получил 40 гривен. Кроме этой деловой надписи, на кресте было выбито заклятие Евфросинии, будто вспомнившей своего деда Всеслава, когда он сидел в «порубе» и молился кресту. Заклятие гласило, что никто не смеет вынести крест из монастыря: тот, кто нарушит запрет, будет проклят «и в сей век и в будущий», независимо от того, кто это сделал — князь, епископ или простой монах. Судьба креста способна поразить воображение. Заклятие Евфросинии не пропало даром — несмотря на многочисленные злоключения в течение веков (крест увозили в Смоленск, в Москву, в Полоцк он был возвращен Иваном Грозным), эта уникальная реликвия дожила до наших дней и пропала бесследно лишь во время второй мировой войны из Могилевского исторического музея, когда в город вошли фашисты. Крест Евфросинии еще хранил на своих гранях живое дыхание современников «Слова».

В 1173 году Евфросиния отправилась в далекое паломничество — в Константинополь, а затем и в Иерусалим. В Иерусалиме она скончалась и была там погребена, а когда уже после похода князя Игоря город был захвачен турецким султаном Салех-ад-Дином в 1187 году, мощи ее были, по преданию, перенесены русскими паломниками в Киев. Шла подготовка третьего крестового похода, и захват Иерусалима султаном имел большой резонанс во всем христианском мире. Султан приказал христианам покинуть город со всем своим имуществом. Легко допустить, что кто-нибудь из русских иноков взял с собой и мощи соотечественницы. Тогда в Киеве это должно было стать важным событием, привлечь опять внимание к Полоцку и полоцким делам. Именно такое огромное внимание Полоцку уделено в «Слове о полку Игореве». Это тем более объяснимо и понятно, что женою великого князя киевского Святослава, героя поэмы, была племянница Евфросинии Полоцкой — Мария Васильковна.

Брату Марии Васильковны — Изяславу Васильевичу — посвящены в «Слове» поэтические строки: о том, как он «притрепа славу деду своему Всеславу», а сам лежит на кровавой траве — «притрепан литовскыми мечи».

Вместе с отцом Мария Васильковна была, вероятно, в византийской ссылке, а ее свадьба со Святославом Киевским описана в Ипатьевской летописи. Супруги прожили в любви и добром согласии 51 год, и Мария Васильковна имела на мужа огромное влияние, о чем даже нам сообщил летописец: так, говоря о походе князя Святослава в 1180 году, он особо оговорил, что поход этот князь «сдумав с княгинею своею». Приведен в летописи и последний разговор князя с женой перед смертью: описывая, как умирал Святослав, летописец не упомянул ни сыновей, ни дочерей князя, но что сказал Святослав и что ответила ему Мария Васильковна — записал подробно [9] .

Итак, полоцкая княжна — помощница и друг своему мужу, образ «доброй» жены. Положение дел в ее родной Полоцкой земле живо волнует княгиню, вероятно, поэтому придворный певец Святослава так внимателен в «Слове» к полоцким делам и произносит хвалебную речь в честь прадеда Марии Васильковны — Всеслава Полоцкого.

Можно думать, что таких придворных певцов было немало во всех княжествах — был свой певец в Полоцке, в Чернигове, в Галицкой земле, во Владимире, Суздале и иных городах. И конечно же, героические песни рождались и распевались повсюду — «и на пирах и на поле битвы» [10] . Героические песни исполнялись придворными певцами в разных княжествах, у разных князей. Ведь XII век был веком рыцарства, крестовых походов, веком расцвета трубадурской и миннезингерской поэзии. Разумеется, не обошел этот процесс и Древней Руси.

Нельзя забывать, что Древняя Русь находилась в тесных отношениях со странами тогдашнего европейского Запада, средневековой европейской культурой. Оттого, естественно, и многочисленные аналогии, отголоски и отблески европейских жанров и сюжетов в «Слове». А в иных отношениях поэма эта и спорит, противостоит тем мотивам, какие сложились в соседней ей — письменной и устной — европейской поэзии.

Культ Прекрасной Дамы в поэзии трубадуров и миннезингеров, куртуазной поэзии возник в Провансе в XI веке. Коронованной владычицей поэзии стала любовь, а ее воплощением и носительницей — Прекрасная Дама.

Рыцарское служение Прекрасной Даме, апофеоз любви, столь сильной, что она способна изменить мир, усовершенствовать его, воспевание красоты и душевного благородства избранницы, всегда находящиеся в гармоническом соответствии с красотой природы,— вот образ трубадурской поэзии. А между тем в этой цельной картине остается белое пятно: до сих пор не введенное в обиход сознания представление о том, что века куртуазней поэзии были, по существу, временем первой европейской эмансипации женщин. В самом деле, не только Рыцарь служил Даме, но и Дама поощряла Рыцаря служить себе, требовала этого служения и в ответ осчастливливала своей любовью. В это время — впервые после поэтесс античною мира — появляются куртуазные поэтессы, ведущие с трубадурами дуэты, защищающие в любви равенство любящих.

Наиболее известной из куртуазных поэтесс южной Франции конца XII века была графиня де Диа, которая воспела свое чувство к рыцарю-трубадуру Рамбауту д'Ауренга (1150—1173). В любви поэтесса находит источник собственного вдохновения:

Современница и возможная соперница графини де Диа не только в стихах, но и в любви — Азалаида де Поркайраргес в единственном дошедшем до нас стихотворении вспоминает свою покровительницу — «мудрую, милую и простую донну всей Нарбонны» — знаменитую Эрменгарду, виконтессу Нарбоннскую (1143—1192), которая предводительствовала в военных сражениях, выбиралась феодалами как арбитр в земельных и прочих спорах и воспевалась поэтами.

Женщины принимали участие и в крестовых походах. Так, во второй крестовый поход отправилась вместе со своим мужем — французским королем Людовиком VII Алиенора Аквитанская. В пути она была окружена толпой молодых рыцарей, ее свита из нарядных дам переносила все тяготы жарких и пыльных переходов по пустыням и скалистым дорогам Малой Азии на пути к Иерусалиму. Хронисты отметили путевые романы Алиеноры. По возвращении из похода она развелась с мужем и вышла замуж за 17-летнего английского короля. Алиенора, не оставив после себя стихов, своей жизнью являла новый тип свободной «эмансипированной» женщины XII века. Ее придворные кружки во Франции и в Англии славились поэтами и жонглерами.

Немецкие миннезингеры («певцы любви»), более тесно связанные с народной поэзией в юго-восточной части Германской империи, выходящей на Дунай, для своих песен часто выбирали «женскую форму». Поэт Керенберг (работал между 1150 и 1170), которого считают одним из создателей ранних редакций «Песни о Нибелунгах», часто выбирал лирическим героем именно женщину. Песни Керенберга интересны для нас и своими художественными образами:

Не правда ли, вспоминается Ярославна на забороле стены? — «стою на башне».

Обращения поэтов от лица женщины связаны не только с формой народных песен, но и с вполне сформировавшимся к XII веку представлением о высоком женском идеале, о радости служения возлюбленной, о любви как высшей форме жизни и бытия, о равном праве женщины любить и быть любимой, принимать служение и преданность отважных рыцарей. Когда созревает идеал, непременно находится и его выразитель. Гуманистическим философом, воспевшим и прославившим на Западе в эпоху «Слова» образованную женщину, равную подругу философа и ученого, был в XII веке Петр Абеляр.