Сильнее жизни
Шрифт:
— Иначе что? — Валар стремительно приблизился к пленнику. Сжав его волосы в руке, он запрокинул тому голову.
— Тебе лучше меня убить, — разбитыми губами прошептал Глеб, — иначе, клянусь Богом, я не остановлюсь, пока не изведу тебя и весь твой проклятый род.
— Пустые слова, охотник, — Валар зло улыбнулся, — для этого тебе не хватит целой жизни. Но я обещал свой любимой жене — он сделал ударение на слове любимой, и Глеба покоробило от отвращения, — что не трону тебя. Пока.
Отвернувшись, он бросил разозленному охотнику на прощание:
— В ту ночь в моем доме побывал Падший. И она не спала. Подумай, кого ты полюбил.
Выйдя от пленника, Валар остановился в коридоре у стены. Прошло слишком много времени с тех пор как он научился управлять своим гневом. С детства воспитываемый Падшим Ангелом, он уяснил одно — никогда не позволять чувствам владеть собой. Асбиэль, его отец, делал все, чтобы сын стал похожим на него. Однажды, еще ребенком, Валар решился задать тому вопрос: зачем он соблазнил ангелов и заставил их обратить внимания на человеческих женщин? В тот раз, возможно, единственный, его отец был достаточно открыт и искренен. Он не мог больше скрывать своих темных желаний, и покинь он Небо ради их осуществления, тут же был бы остановлен Ангелами. Но, соблазнив остальных, у него было время, чтобы затеряться в этом мире. Уже тогда Валар понял, что его отцом владела жажда власти и похоть. И в свое время он сыграл на его слабости, чтобы отомстить за мать и навсегда избавиться от него. Прежде чем умереть, Асбиэль мог видеть, во что превратился его сын: всегда скрытный, тихий, немногословный. Терпеливо сносящий побои и суровую муштру, которую ему устраивал Падший, пытаясь навсегда вытравить из него воспоминания о том времени, когда он считал себя человеком, о его матери… Покорно выполнявший его приказы он учился и запоминал все, что могло пригодиться ему в будущем, скрывая разъедавшую его душу ненависть и жажду убийства. Чтобы убить зверя, ему самому пришлось им стать. Без чувств, сомнений и жалости он жил все эти годы, убивая Падших, каждый раз, тщательно заметая следы, избегая внимания Совета. Но, наконец, Совет добрался до него, и ему снова пришлось играть. Но, эта игра могла дорого ему стоить. Девушка обо всем узнала, и теперь не доверяет ему. Почему он не сдержался сегодня, рядом с этим охотником? Что заставило его рассказать ему так много? И что в словах Глеба вызвало ярость, которую он считал навсегда побежденной? Если когда-нибудь он выпустит ее на свободу, первой пострадает Регина, и это будет означать, что Асбиэль, мертвый уже много веков, победил.
XXVII
Серое небо, тусклый свет и облака, казалось, навсегда застывшие над землей. Здесь нет рассветов и закатов, и запахов, которые доносит ветер. Здесь нет ничего, чтобы почувствовать себя живым. Ты просто есть, существуешь, изо дня в день, без надежды, без веры, без силы когда-либо это изменить. Мои мысли, чувства, воспоминания… когда-то они делали меня живой, но теперь, я словно погружаюсь все глубже и мою грудь наполняет пресный воздух этого серого небытия. Когда-то, я боялась Ада, или того, что о нем говорили другие. Никто не знал точно, как он выглядит, но теперь я знаю, что бы ни говорили: Ад — это здесь. И сейчас я в нем. Потому что нет ничего худшего, чем НЕ быть.
С трудом, приоткрыв глаза, она сквозь веки наблюдала за низшей, проворно выполняющей свою повседневную работу. Легкая пыль, поднятая от чересчур усердной уборки, заставила ее чихнуть. Этот звук привлек внимание низшей. Дернувшись, она с выражением глубочайшего ужаса на лице повернулась к ней. Их взгляды встретились. Девушка, упав на колени, с какой-то обреченностью ожидала своей участи, даже не пытаясь бежать.
— Госпожа Лариса! — едва шевеля дрожащими губами, прошептала она, — прошу вас, не убивайте меня!
— Где я? — красивый, мелодичный голос и осмысленный взгляд госпожи заставил демоницу облегченно вздохнуть. Но все же она не до конца верила в свою удачу.
— В резиденции клана Похитителей душ, — чуть слышно выдавила из себя девушка, — вы были ранены.
— Где Данталион? — с трудом встав, Лариса направилась к высокому зеркалу, стоящему на полу.
— Его здесь нет. Но Родгар, ваш брат еще не успел…
— Мне не нужен Родгар, — излишне нервно ответила Лариса, внимательно изучая свое отражение. Ее пальцы нервно пробежали по гладкой поверхности, затем коснулись лица. Все это время служанка терпеливо наблюдала за действиями госпожи, боясь привлечь к себе излишнее внимание. Даже после нескольких месяцев, проведенных в состоянии полусмерти, падчерица Данталиона выглядела великолепно. Бледная, словно светящаяся изнутри кожа, темно-каштановые вьющиеся волосы, немного спутанные после столь долгого сна, изумрудные глаза. Служанка невольно вздохнула, поражаясь, на что способна кровь высших. И это внезапное пробуждение, когда уже никто не чаял увидеть Ларису живой и здоровой!
— Оставь меня, — коротко бросила она низшей, и отвернулась, пытаясь скрыть нетерпение. Когда за девушкой закрылась дверь, Лариса облегченно вздохнув, заметалась по комнате, собирая все, что ей вскоре может пригодиться.
Когда появился Родгар, искренне удивленный словами прислуги, он увидел лишь пустую комнату и следы беспорядка. Судя по всему, Лариса уходила в спешке. Проклиная медлительность служанки, свое недоверие и случай, позволивший его сводной сестре очнуться, он хмуро взглянул на охрану, пришедшую с ним, и молча вышел.
Я снова была у себя дома — в старенькой, такой знакомой и любимой квартире, где когда-то жила с тетей Верой. Наверное, это все-таки сон, иначе как по-другому объяснить, что я снова сюда вернулась? Телефонный звонок разорвал тишину комнаты, и я спонтанно потянулась к трубке, тут же осознав, что не могу этого сделать. Я всего лишь свой собственный сон, заброшенный туда, где когда-то чувствовала любовь, заботу и безопасность.
— Слушаю вас! — такой знакомый и любимый голос тети заставил меня прослезиться. Не может быть! Я давно не видела ее во сне, тем более, так близко от себя, что, кажется, стоит протянуть руку, и я смогу ее коснуться. Но это не возможно. Это всего лишь сон!
— Я вас не понимаю! Какое вы можете иметь отношение к моей племяннице? Нет, она ничего не знает, и не должна узнать, — сказав это, тетя бросила трубку, и устремила на меня взволнованный взгляд. Мое сердце дрогнуло, и понадобилось несколько секунд, чтобы понять — она смотрит сквозь меня, не видя.
Схватив сумочку, она быстро вышла из дома, и какая-то неведомая сила потянула меня за ней. Пройдя мимо нескольких домов, тетя Вера остановилась у светофора, пережидая, пока загорится зеленый свет.
— Тетя Вера! — мне хотелось кричать, выть, биться в истерике, удержать ее любой ценой. Но в этой сцене я была лишь молчаливым наблюдателем, не способным сделать лишнего движения. В этот момент, кто-то с силой толкнул ее на дорогу. Визг тормозов и сильный удар заглушили мой молчаливый крик. Передо мной промелькнуло невыразительное лицо худощавого типа, на котором, словно маска, внезапно, проступили знакомые совершенные черты. В тот же миг тип скрылся в толпе зевак. Всхлипнув, я отвернулась от ужасающей картины, и наткнулась на дымку, проступающую возле меня. Еще миг, и дымка приняла облик моей тети. Ее тонкие, бледные губы приоткрылись, и я смогла разобрать лишь одно слово: «Берегись!»
Вскрикнув, я вскочила с постели, нервно оглядываясь вокруг себя. Еще не вполне отойдя ото сна, я старательно прислушивалась к спящему дому, желая удостовериться, что в комнате я одна. К счастью, — подумала я, вспоминая свое недавнее пробуждение и знакомство с Падшим. Значит, все было именно так! Не знаю, кто помог мне увидеть правду, но, если у меня и были какие либо сомнения, теперь они исчезли без следа. Что бы ни задумал Люцифер, какими бы путями к этому не стремился, он меня не получит!
— Позволь мне его увидеть! Я должна убедиться, что с ним все в порядке! — решившись, наконец, на подобную просьбу, я испытующе смотрела на Валара. Он между тем, не спешил обращать на меня внимание.
— Андрес! Теперь, когда ты знаешь правду… — внезапно я наткнулась на его холодный взгляд и осеклась. Так мог смотреть убийца на свою жертву, но никак не мужчина, который совсем недавно сжимал меня в объятиях. Что изменилось за те несколько часов, когда мы были вместе? Или наоборот — все встало на свои места?