Чтение онлайн

Неудачными оказались и все попытки подпольщиков.

Валя Семенов пробыл в Ровно всего четыре дня. Когда он однажды сидел на лавочке у собора, два жандарма принялись его фотографировать. Семенов рассказал об этом Кузнецову и был немедленно отправлен в отряд.

– Не судьба!
– часто говорил он потом с досадой.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Зиберт и фон Ортель встретились в казино на "Немецкой" улице. Уже успели смениться посетители, уже певица в третий или четвертый раз повторяла под аккомпанемент дребезжащего пианино свой коронный номер - "Я грезил о тебе", а они все сидели и не собирались уходить.

Впервые за долгое время они разговорились, что называется, по душам. То ли давнее знакомство привязало их друг к другу, то ли этот прокуренный зал, чужие лица вокруг и бесконечное "Я грезил о тебе" располагали к откровенной беседе, но они поверяли друг другу в этот вечер все, о чем в иное время предпочитали молчать.

Началось, как всегда в таких случаях, с какой-то пустячной темы, потом разговор перекинулся на другую, и незаметно они подобрались к вопросу, который обоих волновал и по которому у каждого, оказывается, давно уже было свое суждение.

– Как ты относишься к этой "курской истории" и вообще к тому, что русские наступают?
– спросил фон Ортель.

Сам вопрос уже заключал в себе доверие. Упоминать о Курске и о боях на Волге можно было только в разговоре с человеком, которого хорошо знаешь.

– Как тебе сказать...
– произнес Зиберт неопределенно.
– Я смотрю на этот вопрос двояко. Мне кажется, что у нас и на этот раз есть довольно основательная причина носить траур... Но я не люблю траура. Я не политик и мало понимаю в этом деле, но я бы сказал... Если тебе это будет смешно, то я не обижусь... Я думаю, что есть такие исторические моменты, когда поражения имеют некоторое преимущество перед победами. Ты улыбаешься? Подожди, я не кончил мысль. Что заставит задуматься над серьезностью положения в дни победы? Ничто. Победы кружат голову. А поражения? Они заставляют думать даже меня.
– Зиберт усмехнулся.
– Германии нужен трезвый ум и стойкий дух, то и другое приобретается не в победах, а в поражении.

– Браво!
– воскликнул фон Ортель.
– Из тебя, Зиберт, вышел бы превосходный теоретик. Пока не поздно, покажись Альфреду Розенбергу, а то еще день - и он укатит в Берлин. Выскажи перед ним свои взгляды, и он возьмет тебя к себе в помощники!

– Кстати, батюшка мой был с ним когда-то довольно близок. Думаю, что и меня он вспомнил бы, если бы увидал.

– Ну да, вы ведь с ним земляки? Впрочем, говорят, что Розенберг выходец из России. Так что не ты, а скорее я его земляк.

– Ты? Ну, ты меньше всего похож на уроженца Тюмени!

– Тюмени!
– засмеялся фон Ортель.
– Ты знаешь, где Тюмень!

– Кажется, где-то под Москвой.

– Нет, на Урале. Даже за Уралом. Вот видишь, я все-таки знаю Россию!

– Любознательность?

– Скорее уж долг профессии.

– Ты назвал себя уроженцем России. Это тоже по долгу профессии?

– Ты довольно догадлив. Мы, однако, говорили о Курске... Видишь ли, Зиберт, я, правда, не теоретик, но в политике кое-что понимаю, и я тебе скажу: если бы фюрер нашел правильный подход к русским, эта страна давно была бы очищена и мы жили бы здесь припеваючи.

Фон Ортель выцедил рюмку ликера, налил себе следующую и продолжал:

– Что значит найти правильный подход к русским? Это значит, - он поучающе ткнул пальцем в грудь собеседника, - постичь характер народа. Тебе приходилось допрашивать русских? Если да, то заметил ли ты в них одну особенность - они не просят пощады!

– Да, я обратил внимание, - сказал Зиберт.

– Так вот, - продолжал фон Ортель, распаляясь, - этот народ не такой, чтобы с ним можно было сладить. Помнишь, я рассказывал тебе про старика, который наклеивал листовки? Он так никого и не выдал, при пытках молчал, а идя на виселицу, кричал большевистские лозунги. Что же делать с таким народом? У нас предпочитают повесить сто человек, а сто тысяч погнать на работы и дать им листовки Геббельса и Розенберга. Ты уж меня извини, но все эти теоретики и пропагандисты даром едят хлеб. Все они, вместе взятые, не стоят одного средней руки диверсанта. Нам не нужны ни листовки, ни эта рабочая сила.

– Но она - даровая!
– вставил Зиберт.
– Как же можно от нее отказаться!

– Вот ваша беда, господа прусские помещики!
– воскликнул фон Ортель.
– Вы меркантильны, вам нужна нажива, вам нужна дешевая рабочая сила - и это-то нас губит. Да, да, если бы не гнались за выгодой, а попросту перестреляли всю эту страну и освободили ее для себя, тогда был бы какой-нибудь толк!

– Ты, значит, предлагаешь уничтожить всех русских?

– Мне не важно, кто они - русские, украинцы, французы, - мы должны освободить от них Европу... для себя.

– Ты не совсем оригинален. Так считает и гаулейтер Кох.

– Что ж, он совершенно прав.

В это время певица - дородная, не первой молодости женщина с лицом, в такой степени раскрашенным, что казалось, оно загрунтовано пудрой, как холст белилами, а сверху нанесены черным - новые брови, красным - губы, и только серые водянистые глаза остались на прежнем месте, - обратившись через весь зал к фон Ортелю, объявила, что будет петь по требованию публики. Офицеры в зале зашумели, захлопали, посыпались реплики, и в конце концов певица начала "Сон гауптмана", песенку, не менее излюбленную аудиторией, чем знаменитое "Я грезил о тебе".

Гауптману, о котором она пела, снились тонкие губы его подруги, их уютная комнатка на Бисмаркштрассе и поместье под Киевом, которое он, гауптман, завоевал для своей милой.

– Боюсь, что Киев - это уже прошлое, - заметил по этому поводу фон Ортель.
– Бои развернулись под Белой Церковью, а завтра... Впрочем, кто знает, что будет завтра!.. Послушай, Пауль, у тебя есть деньги?

– Ты становишься пессимистом, Ортель!
– сказал Зиберт, положив на стол пачку в пятьсот марок.

– Нет, - задумчиво произнес фон Ортель, считая деньги, - мне нельзя думать, что мы можем проиграть войну. Русские меня повесят. А впрочем, я переметнулся бы к англичанам или американцам. С моей специальностью не пропадешь - знатоки России всегда понадобятся.

– А ты причисляешь себя к знатокам России?

– О да!

– Постигаешь душу народа при помощи резиновой дубинки?

– Зачем же? Мне приходилось бывать в Москве, - спокойно сказал фон Ортель, пряча деньги в карман.

– В Москве?

– Чему ты удивляешься? Я жил там два с лишним года.

– Как это интересно, должно быть!

– Вот не сказал бы. Я жил там, как в пустыне.

– Не было своих людей?

– Это во-первых. Во-вторых, в пустыне ходишь по раскаленному песку.

– Ты хочешь сказать, что тебе там обожгли пятки?
– спросил Зиберт, берясь за бокал.

– Да, ты недалек от истины. Странный народ. Стоит навлечь на себя подозрение, как любой встречный мальчуган отведет тебя в милицию.