Чтение онлайн

И второй вопрос. Что это за Кухаров такой. Тоже окружён молчанием, но почтительным молчанием. Сам же Кухаров один раз сказал, что он альтист, а на вопрос, в каком строе играет альт, не ответил… Не может же быть, чтобы он играл и даже не знал своего строя? А потом вдруг Кухаров сказал, что он ударник. Что-то не всё ясно, что-то беспокоит. И сам по себе Кухаров какой-то не такой, как все. Широкоплечий, вероятно, очень сильный, с могучей шеей, а лоб низкий, глаза глубоко сидят, и взгляд такой сверлящий, очень суровый. А сам же молодой ещё… Ах, если бы можно было бы их проверить на инструментах! Но где? Как?

Очень понравился Егорову старший сержант Сибиряков. Этот человек сразу показал свою рассудительность, проявил себя хозяйственным, авторитетным. Много он не говорил, но всё сказанное им было очень солидно, веско и разумно. Сибиряков умело подбирал обмундирование и обувь для музыкантов, никого не спрашивая, сам заготовил запас бланков строевых записок. Словом, сразу показал, что именно он и должен быть старшиной. Это обстоятельство значительно успокоило Егорова.

В тот день Егоров тоже написал письмо своей жене, а заодно и открытку Велецкому. Ему он сообщил, что их попытка успехом не увенчалась.

Однажды Егоров сумел «поймать» майора Рамонова и задать ему вопрос в отношении получения инструментов. Дескать, люди в наличии, надо бы и к работе приступить, а вот инструментов-то и нет… Как быть?

– Вот сформируемся, назначение получим, а там и видно будет, – отвечал майор. – Утрясёмся, а там займёмся и оркестром. А пока что работайте над обучением бойца-одиночки.

Но это положение тянулось не долго. Даже гражданскому глазу Егорова было видно, что организованный хаос уступает место чёткому порядку и дисциплине.

Уже совершенно исчезли из поля зрения люди, одетые в гражданское платье, совершенно точными стали подразделения, батальоны, роты. Уже физрук Добрынин проводил инструктаж старшин и физоргов рот. По утрам подразделения, чётко отбивая шаг, с песнями расходились на занятия, и Егоров в это время мучительно переживал отсутствие инструментов и свою вынужденную бездеятельность. Как хорошо было бы проводить роты на занятия хорошим, ярким, звучным маршем…

Но музыканты занимались тоже. Егоров проводил политинформацию, проходил с музыкантами уставы, а Сибиряков шлифовал строевые занятия, упирая на то, что-де:

– Музыкант должен ходить лучше, чем курсанты полковой школы. Ведь у них руки-то будут заняты, а равнение в ножку с них будут требовать знаете как?! Да и оркестр-то где идёт?! Впереди! Все глаза на него! Так что: РРРавняйсь!!!

И совершенно неожиданно, в момент, когда никто этого не ожидал, прозвучало по лагерю: «Тревога!»

Очень быстро построились подразделения, и вся часть майора Рамонова, по команде самого майора, вышла из лагеря и пошла по направлению к городу К**. Егорову бросилось в глаза, когда они вышли из лагеря, то, что очень много женщин и детей стояли у дороги. Многие держали в руках трогательные узелочки, многие навзрыд плакали. Матери, жёны, детишки пришли проводить своих родных в дальнюю безвестную дорогу. Многие женщины бросились в сторону музвзвода. Да, вот Сибиряков взял какой-то свёрточек и обнял торопливо немолодую уже женщину, вот Ильин и Шехорцов тоже торопливо выскочили из рядов. Они сейчас же стали на свои места, а женщины почти бегом спешили сбоку, на почтительном расстоянии, не сводя глаз со своих близких, спотыкаясь и чуть не падая. И ещё раз подумал он, как хорошо, что его Макси здесь нет в это время. Как бы было тяжело…

Как это ни странно, но, очевидно, информация в городе была поставлена на очень высоком уровне. Провожающих становилось всё больше и больше. Когда подходили к вокзалу – собственно, не к вокзалу, а к платформе, вероятно, считающейся воинской, – было уже совсем темно. Провожающих же было просто много! Роты начали разводить по вагонам. К Егорову подошёл капитан Безродный и предложил ему вести музвзвод в отведённый ему вагон. Товарный вагон – с нарами, без освещения – уютом не привлекал.

– Направьте людей за продуктами в вагон-склад, он в середине состава, назначьте дежурных, старшим по вагону пусть будет старшина, а сами как хотите, можете идти в вагон комсостава или оставайтесь со своими людьми. Имейте в виду, что наш вагон в точности такой же, – добавил Безродный.

Егоров, с сожалением оторвав Сибирякова от его жены, передал ему распоряжение Безродного. Старшина выслушал, окликнул Кухарова – его никто не провожал, и они в сопровождении семейства Сибирякова пошли за продуктами.

Кругом стоял шум прощания. Плакали женщины, кричали по-разному дети… Всё это в темноте, в суматохе. Вот пришли и Сибяряков с Кухаровым, сложили принесённое в вагон. Сибиряков опять окружён своей семьёй.

Горькое чувство одиночества охватило Егорова. Вот ведь… всех провожают, а он один и некого ему поцеловать, некого обнять перед отъездом.

– Что, Егоров?! Переживаете?! – спросил его знакомый хрипловатый голос.

Майор Рамонов стоял рядом.

– Вы ведь женаты, Егоров! Где ваша жена?

– Осталась в Т**, а дочка наша у бабушки, недалеко от города В**.

– Очень хорошо. А вот мои дочки вместе с мамой где-то… а где, я и не знаю. Когда меня вызвали в Москву, они оставались в Бресте, а вы, вероятно, знаете, что получилось в Бресте 22 июня… – Рамонов молча пошёл вдоль вагонов.

Горе Егорова померкло перед скрытым горем этого мужественного, всегда такого подтянутого человека. Сколько людей уже испытывают горе, и скольких людей это горе ещё ждёт…

– По вагонам!.. – раздалась команда. Люди стали подниматься в вагоны и перекликаться с провожающими. Поднялся в вагон и Егоров, но шум прощания ещё долго не умолкал. Наконец послышался резкий свисток, короткий отрывистый гудок паровоза, и поезд медленно пошёл. Но состав этот не ушёл далеко. Он отошёл от воинской платформы, поманеврировал по путям станции и в конце концов остановился где-то в закоулке. Провожающих уже не было. Некоторые музыканты смотрели в открытую дверь, кое-кто устраивался спать. Ужинать никто не захотел. Через полчаса все уже спали. А поезд пошёл только в два часа ночи. Он быстро взял разгон и шёл на предельной почти скорости. Куда он шёл – никто этого в эшелоне не знал. Под утро заснул и Егоров.

В эту ночь в вагоне стало необычно уютно. То ли привыкли к вагону, обжили его, то ли вагон проникся духом товарищеских, человеческих отношений. А тут ещё пошёл дождь, и дождевые капли постукивали по крыше вагона, а в вагоне было тепло, вспыхивали искры самокруток.

Музыканты вспоминали былые дни, а Сибиряков беседовал с Егоровым:

– Беспокоитесь вы? А как же! Сомневаетесь… ясно почему… Всё равно будто в тёмную играете… да… Только, товарищ старший лейтенант, сомневаться не надо! Не подведём мы вас! Вот получим инструменты, вы и увидите, кто из нас чего стоит. Ну… Кое в ком, может, и ошибётесь, конечно… – улыбнулся он, – так ведь и без этого нельзя. А что оркестр у нас есть, то это факт!

И заснулось в эту ночь как-то легче, чем в последнее время.

Но вдруг поезд резко затормозил, остановился, а через несколько минут раздалась команда: «Выходи из вагонов!»

Раскрыли двери. Время было предрассветное, шёл моросящий нудный дождичек, никаких станционных строений не было видно. По бокам железнодорожного полотна стоял лес, было сыро и промозгло.

Егоров взял свои вещи и спрыгнул на землю. За ним стали выпрыгивать и музыканты. Последними соскочили Сибиряков и Кухаров, они собрали продукты и привели вагон в порядок.