Синдбад-Наме
Шрифт:
Выступил игрок в нарды. Ему старик сказал: «Это ты тоже неудачно придумал. Ведь он потребует, чтобы ты сначала остановил все реки, которые в эту реку впадают».
Человеку с куском мрамора старик сказал, что купец может дать ему кусок железа и приказать наделать из него ниток, чтобы сшить это белье. Но хуже всего, по мнению старика, было положение голубоглазого кривого. «Он тебе скажет: «Давай, вырвем у себя по глазу и взвесим их, если вес будет одинаков, значит, глаз твой, и ты можешь его взять, если нет, тогда спорить не о чем». Он станет, правда, кривым, да ты-то будешь слепым».
Наутро жулики собрались у старухи, и, конечно, все разыгралось так, как сказал слепой старик. Купец получил обратно сандал, который продал за большие деньги, да к тому же получил еще и четыре тысячи динаров от обманувшихся мошенников.
Этот рассказ при всей своей сказочности интересен тем, что в нем говорится о существовании разбойничьих шаек, делавших своими жертвами проезжих купцов. Если вспомнить, что еще ал-Джахиз (ум. в 868 или 869 г.) в своей «Книге скупцов» подробно описывает различные, употреблявшиеся в его время способы обжуливания доверчивых людей, и если учесть, что караханидское завоевание и связанные с ним междоусобные войны довели обнищание населения до невероятных размеров, то станет понятно, что рассказ об увеличении преступности для читателей Захира был актуальным.
Едва ли можно сомневаться в том, что сохраненный одним из фархангов бейт таджикского классика Рудаки
Накинулись на меня жулики [этого] города, Я не знал, какие коварства они придумали,был когда-то включен именно в этот рассказ. Очевидно, это относится к тому моменту, когда старуха, приведя купца домой, начинает упрекать его за доверчивость, а он оправдывается перед ней. Это предположение, высказанное уже П. Хорном, сейчас при наличии текста «Синдбад-наме» может быть подтверждено еще и другими сопоставлениями. Среди скудных отрывков, сохранившихся от столь богатой когда-то поэзии Рудаки, имеются три таких бейта:
Тот рис и сахар он целиком забрал, А в узелок той женщины завязал земли. Та женщина выбежала из лавки, словно ветер, Узелок дала ему в руки. Муж развязал тот узелок, увидел землю, Прикрикнул на жену и сказал: «О негодяйка!»Этот простой и живой рассказ, вероятно, многих читателей заставлял пожалеть о невозможности узнать, в чем же тут было дело. «Синдбад-наме» позволяет это установить. Ответ находим в девятой притче, имеющей такое содержание.
Был на свете один праведный дехканин. У него была жена легкомысленного нрава. Как-то раз он дал ей куразу (т. е. обрезок от золотого динара) и послал ее на базар купить рису. Когда она подошла к ларьку бакалейщика, тот, посмотрев на нее, понял, что тут можно поживиться, и, отвесив ей рису и завязав его в уголок ее чадры, предложил женщине зайти во внутреннее помещение лавки, обещая дать ей там еще и сахару. Женщина сказала, что на сахар у нее нет денег. На это бакалейщик ответил, что денег ему и не надо, с него хватит поцелуя. Она согласилась. В комнатке при лавке он завязал ей в чадру немного сахару. Узелок они оставили при выходе в лавку, а сами стали целоваться. Хитрый шогирд (ученик или приказчик) заметил это, вытащил из узелка рис и сахар и, чтобы не было заметно, завязал туда земли.
Женщина, ничего не подозревая, пришла домой и передала узелок мужу. Тот, к своему величайшему изумлению, увидел там только уличную пыль Однако жена не смутилась, тотчас же схватила решето и начала просеивать эту пыль. Недоумевающему мужу она объяснила, что на базаре ее сбил с ног мчавшийся мимо бешеный верблюд и она уронила золото. Но она не растерялась, а, поднявшись, взяла с того места немного земли в надежде на то, что с землей ей удастся взять и упавшее золото. Муж был растроган такой заботливостью, дал ей еще денег, а землю приказал выбросить.
Думаю, что не может быть сомнения в том, что приведенный выше отрывок Рудаки относится именно к этой притче. А так как теперь у нас есть уже два отрывка одного и того же метра (ремель), относящихся к «Синдбад-наме», то и всякий следующий бейт месневи этого метра можно будет поставить в связь именно с этой поэмой. Таким путем мы находим еще два бейта, которые выдают свое происхождение:
Он сказал: «Когда-то был один шахзаде, Знатного рода, знающий, благородный он был. Вошел он как-то раз в баню голый, А был он жирный, и большой, и мясистый».Размер этого отрывка заставляет предполагать, что и он восходит к «Синдбад-наме». И в самом деле, рассказ четырнадцатый, излагаемый четвертым везиром, начинается так.
В Каннаудже был один банщик. Некий красивый молодой шахзаде имел привычку ходить к нему в баню. Отец посватал принцу невесту из знатного рода. Однажды шахзаде пришел в баню, и банщик начал его массировать. Тут у них начался разговор о том, что «тело у него (т. е. у шахзаде) было невероятно мясистое». Здесь Захири арабское слово «лахим» употребляет в том же значении, в каком Рудаки приводит таджикское слово «хубгушт». Таким образом, усумниться в том, что приведенные стихи Рудаки восходят именно к этому рассказу, едва ли можно.
Выше мы уже упоминали, что Захири особенно охотно украшает свою книгу стихами в форме четверостиший. Многие из них резко отличаются своей простотой от вычурных цитат из дивана Анвари, которые также, видимо, нравились Захири, Для образца приведем некоторые из этих четверостиший:
Ушел я, так как не увидел от тебя участливости И в общении с тобой много перенес унижений. Если плох я был, ты избавилась от моей докуки, Если же хорош был, то, может быть, вспомянешь ты меня.Или
Ушел я, и да не будет у меня без тебя ни одного сладостного мига. От круговращения времени довольно мне и этой раны. Если смерть не поднимется и не нападет на меня, В конце концов я когда-нибудь приду к тебе на поклон.Более вычурно такое рубаи:
Жили мы некоторое время в единении, словно Плеяды, В безопасности от бед и опасений ущерба. Должно быть, недостаточно оценили мы это единение, Что бог разбросал нас, как звезды Большой Медведицы.Отличие разбираемого варианта сказания о Синдбаде от многочисленных сходных собраний притч, как, например, «Бахтиар-наме», «Кырк везир», в том, что здесь широко развернута концовка. Когда шахзаде начинает говорить, он все объясняет и тоже иллюстрирует свои мысли притчами. Так, на вопрос, кто же повинен в беде, он рассказывает такую притчу.
«Некто хотел устроить в своем доме большое угощенье. Он послал свою служанку на базар за молоком. Она купила полный кувшин молока и несла его домой на голове открытым. А в это время над городом пролетал аист, держа в клюве ядовитую змею. Несколько капель яду брызнуло из пасти змеи и попало в молоко. На этом молоке, ничего не подозревая, сварили рис и подали гостям, но не успели они съесть и по пригоршне его, как тут же упали мертвыми». Рассказав это, шахзаде задает присутствующим вопрос: «Кто же, по вашему, виновен в смерти этих людей?» Один из ученых сказал: «Служанка, не прикрывшая молоко». Другой сказал: «Нет, виноват аист». Третий возразил: «Почему же аист? Виновата змея». — «Да нет, — воскликнул четвертый, — виноват хозяин, не попробовавший пищу, прежде чем подать ее гостям». Но шахзаде считает, что винить здесь никого нельзя, причина смерти гостей — стечение всех перечисленных обстоятельств, а оно вызвано судьбой. С судьбой же спорить не приходится.