Чтение онлайн

— Но тогда… Раз мозг способен создавать магнитное поле или подвергаться его воздействию, то идея, что мозг может также принимать… скажем… магнитный сигнал другого мозга, не выглядит такой уж дикой?

Лена Рей, улыбаясь, медленно подняла голову, словно, наконец, поняла тайную причину моих странных вопросов.

— Вы хотите спросить, есть ли у телепатии хоть какое-то научное обоснование, не так ли?

Я не ответил. Хотя именно это я и хотел узнать.

— Сожалею, но нет, — произнесла она слегка насмешливо. — Магнитный сигнал мозга слишком слаб, чтобы его мог принять другой мозг. Как я вам уже сказала, принцип ТМС состоит в использовании очень сильного магнитного поля, способного, не затухая, пройти сквозь череп, чтобы создать местное электрическое поле внутри мозга. И не следует забывать — чтобы волны проникли сквозь череп, катушки помещаются очень близко от головы пациента. Однако, если это способно вас утешить, ваш вопрос не такой уж дикий. Возвращаясь к пресловутому Персинджеру — лет десять назад он опубликовал еще одну нашумевшую статью о возможности контролировать мозг на расстоянии… Он рассматривал, разумеется в теории, возможность манипуляций над человеческим сознанием посредством усовершенствованных магнитных передатчиков. Причем основывался он на присутствии магнетита в нашем мозгу и, следовательно, на его предполагаемой чувствительности к магнитным полям… Но вообразить, будто мозг способен воспринимать ничтожную магнитную активность другого мозга, — это уже из области научной фантастики…

— Но, — настаивал я, — разве нельзя представить себе, что мозг, подвергшись воздействию ТМС, станет еще более восприимчивым к магнитным полям?

— Это бы меня удивило, — был ее ответ.

Может, и так. Но в моей жизни удивительное било через край вот уже много дней подряд. Много лет подряд.

После ухода Лены Рей Лувель предложил мне снова пойти спать в чулан. Я не заставил просить себя дважды и быстро улегся на старом матрасе без простыни. День был богат событиями и открытиями. И отвлечься от них мне нужно было не меньше, чем отдохнуть. Несмотря на перегруженный мозг, заснул я без труда.

Рано утром, разбуженный голосами за стеной, я еще несколько минут пролежал в постели, размышляя, не были ли вчерашние события — смерть Грэга и Моррена, открытие Протокола 88 — всего лишь частью кошмарного сна. Но я прекрасно знал, что это не так. Кошмар случился наяву.

Когда я присоединился к остальным в центральном помещении конюшен и встретился с ними взглядом, я тут же понял, что у них есть для меня новость.

— Ну? — спросил я, усаживаясь за стол для совещаний.

На большом черном блюде я увидел кофе и круассаны.

— Виго, — начал Лувель, — Люси выяснила, кто такой майор Лоран.

Все трое смотрели на меня с беспокойством. В их взглядах помимо воли горел огонек, который был мне слишком хорошо знаком: сожаление и сострадание. Но разве мог я на них сердиться? Слишком долго я пробыл шизофреником, у меня образовались устойчивые привычки. Но я знал, что в их случае сострадание означало не жалость, а искреннюю дружбу. Однако я не просил пощады. Я налил себе кофе.

— В чем дело? — спросил я нейтральным тоном.

Люси собиралась ответить, но ее перебил Лувель:

— Виго, речь идет о типе, который виновен в вашем нервном расстройстве. Я понимаю, что вам хочется знать. В любом случае рано или поздно правда выйдет наружу. Мы проследим за этим. Но так ли уж нужно…

— Кто он? — настаивал я, уставившись на Люси.

Молодая женщина положила свой круассан и, ища поддержки, посмотрела на Лувеля. Он пожал плечами. Он знал, что я не отступлюсь.

— Ладно, — бросила Люси. — Я быстро выяснила, что Лоран — довольно распространенное имя. Во Франции полно Лоранов, были даже художники и политики, которых так звали… Но дело в том, что это также название городка в Эро, Виго. Так вот, стараясь найти общий знаменатель у всех собранных нами сведений, я наткнулась на биографию типа, который в 1988 году возглавлял Управление внешней разведки…

— И что?

— Он родился в Лоране.

— И кто же возглавлял Управление внешней разведки в 1988 году? — спросил я, скрестив руки на столе.

Она вздохнула:

— Бывший военный, офицер сухопутных войск, который верой и правдой — а лучше сказать, огнем и мечом — служил в Алжире и первым начал приспосабливать секретные службы к условиям мирного времени, прежде чем сделать блестящую политическую карьеру.

— Кто это? — настаивал я.

— Жан-Жак Фаркас, — прошептала она, — нынешний министр внутренних дел.

На меня тут же обрушился вихрь картинок. Калейдоскоп сменяющихся воспоминаний. Родительская квартира, диван, маленький телевизор… И вот, наконец, подрагивающее изображение министра, дающего интервью после теракта 8 августа. «Жан-Жак Фаркас заявил сегодня утром, что несколько группировок Аль-Каиды уже давно проникли в столицу, и весьма возможно, что они и организовали террористический акт». Я снова видел его лицо. Плохо скрытую ложь в его взгляде. Фаркас. Передо мной одна за другой вспыхнули шесть букв. Ф-А-Р-К-А-С. И тотчас в голове словно сработал сигнал тревоги.

Окружающий мир пошатнулся. Как будто вдруг исчезла сила тяжести. Лица друзей стали бесплотными. Собственные руки, вцепившиеся в край стола словно для того, чтобы удержать ускользающую реальность, поплыли перед глазами. Вся моя жизнь спуталась, и шум мира медленно затих, сменившись пронзительным воем воображаемой сирены.

Но никакой мысли я не услышал. Ни один шепот не поднялся из тени. Это не было обычным приступом. Это было воспоминание, силой прокладывающее себе дорогу сквозь темные лабиринты моей памяти. То была правда, переродившаяся в опухоль. Обломок прошлого, скрытый под пылью забвения. Родовые муки памяти. Это была сама очевидность. Наверху, в самом конце туннеля, эти шесть букв сияли жестоким светом грубой реальности. ФАРКАС. И хотя я не смог оживить ни одного четкого воспоминания, во мне родилась непоколебимая уверенность, что именно он — тот гнусный преступник, которого давно ищет моя неукротимая жажда справедливости.

В голове завертелись слова Рейнальда: «Транскраниальные побеги, 88, это час второго Ангела. Сегодня ученики чародея в башне, завтра — наши отцы убийцы во чреве, под 6,3». Теперь каждое слово встало на место. Транскраниальные побеги — мы, двадцать подопытных животных Протокола 88. Ученики чародея — доктор Гийом с его армией продажных нейробиологов. Отец убийца — он. Майор Лоран. Тот самый Жан-Жак Фаркас. Как подпись под документом.

И вдруг все, что мне предстояло, превратилось в неизбежность. Меня поглотило чувство настолько цельное, что оно казалось мне чем-то чужеродным. Словно мое тело подчинилось единственной и неподвластной мне силе, и это было не что иное, как чистая воля, тираническая потребность, которую нельзя остановить, пока она не насытится.

Уже сам не свой, с отсутствующим взглядом, я поднялся со своего кресла.

Люси подскочила. Дамьен взглянул на меня подавленно. Баджи выпрямился, готовый ко всему.

Но они были бессильны.

Ни один человек, ни один довод, никакая причина в мире уже не могли меня остановить. Остановить запущенный механизм.

Не теряя времени, не сказав ни слова — все они потеряли смысл, — я бросился к выходу, по дороге сорвав с вешалки свою куртку.

— Виго! — окликнул меня Лувель. — Что на вас нашло?

Но я уже захлопнул за собой дверь. Поспешно пересек двор. Ноги несли меня помимо воли, подчиняясь инстинкту. И этот инстинкт меня окрылял.

Мир вокруг исчез. У прохожих больше не было лиц. Улица утратила краски и звуки, небо исчезло, а земля ушла из-под ног. Не осталось ничего, кроме меня и моей ненасытимой жажды.

Я бежал куда глаза глядят, и ноги сами привели меня на сиденье большого белого такси.

В отдалении я услышал приглушенный голос того, кто прежде был Виго Равелем: