Чтение онлайн

— Да, верните, — сказал Грачев.

— Так я вам и вернул.

Борис Алексеевич сердито разорвал бумажку на мелкие клочки. — Вот так! Ну а теперь что будем делать, товарищ Грачев?

— Работать, — сказал Грачев.

— А я что всегда говорю: работать надо.

— Мне без моей работы никак невозможно, Борис Алексеевич. Я эти дни места себе не находил. Прихожу на конюшню и все Чемберлену косички заплетаю. — Егор Семенович застенчиво улыбнулся. — Расплетаю и заплетаю. Как домовой.

— Домовые добрые, — сказал Борис Алексеевич, — домовые по прокуратурам не бегают.

— А я не бегаю. Я ваши соображения учел, Борис Алексеевич, обмозговал. Мне про этого Бомбита и думать противно. А я терплю. — Егор Семенович вздохнул. — Говорят, его свои же рыбаки проработали. Выговор дали.

— Вот видите. Я же говорил — общественность обязательно отреагирует. А вы зарядили тогда — суд, тюрьма, лагерь. А вот общественность разобралась и без тюрьмы обошлось.

— Без тюрьмы все одно не обойдется, — твердо сказал Грачев. — Этому Бомбиту одна дорожка — за решетку. И будь моя полная воля… Только вы не думайте, Борис Алексеевич, это для меня не главное. Для меня самое главное, чтобы люди поняли. А то ведь что говорят — Грачев, говорят, дурным делом занимается.

— Ну и пусть говорят. А мы говорим — Грачев на важнейшем участке работает. Грачев приносит городу большую пользу. Вот что мы говорим. И вы сами это знаете…

— Знаю, Борис Алексеевич, знаю, что приношу пользу. Потому и остался у вас, что знаю. А так на кусок хлеба я себе везде заработаю. И все же обидно, Борис Алексеевич, должны же понимать люди…

— Пустое. Глупые все равно ничего никогда не поймут, а умные…

— Умные — да, умные понимают. Все как есть понимают. У меня в прошлом году один курортник на квартире стоял. Башковитый человек. По историческим делам ученый. Еще не академик по молодости, но уже вроде как профессор.

— Доцент, — подсказал Борис Алексеевич.

— Не подтверждаю, но вроде как вы говорите. Словом, ученый человек во всех отношениях. Беседуем мы с ним как-то вечерком на разные темы, и он мне, между прочим, рассказал один исторический случай. Будто город такой когда-то был, не запомнил только, как называется. Больно мудреное название. Так в том, значит, городе собак не трогали. Может, за священных они в том городе считались, а может, по халатности их не трогали. Только расплодилось этих собак видимо-невидимо. Столько их расплодилось, что они в один прекрасный день всех жителей города, значит, сожрали. Всех, до единого.

Неудержимый смех чуть опять было не довел Бориса Алексеевича до икоты, до удушливого кашля. Он смеялся и выкрикивал, хлопая себя руками по коленям:

— Так и сожрали! До единого!

— Всех до единого, — подтвердил Грачев и тоже рассмеялся. — Байка, конечно. Сказка. Ученые, они тоже мастера придумывать. Но я так думаю, Борис Алексеевич, не простая это байка. Мысль у ней толковая.

— Толковая, товарищ Грачев, — сказал Борис Алексеевич, вытирая выступившие на глазах слезы. — Это же придумать надо — всех сожрали. Ну и лопухи в том городе жили, я вам скажу. Разве у нас с вами, товарищ Грачев, что-нибудь подобное может случиться? Да никогда в жизни. Пока мы с вами на посту — никогда. Верно я говорю?

— Очень даже верно, Борис Алексеевич.

Они расстались на этот раз весьма довольные друг другом. Борис Алексеевич подумал о том, что надо как-то отметить такого отличного, сознательного работника. Следовало бы написать этакий торжественный приказ с объявлением благодарности Грачеву и выдачей ему премии в размере двухнедельной зарплаты. Только не время сейчас для такого приказа — милые сотруднички поднимут его на смех. Им ведь только повод дай для смеха. А пока что-нибудь другое надо придумать. Таких работников, как Грачев, надо поощрять. И вдруг в голове у Бориса Алексеевича возникла замечательная идея. Он тотчас же вызвал секретаршу и прямо на машинку продиктовал ей докладную в вышестоящую инстанцию. Борис Алексеевич диктовал и улыбался. Он всегда почти по-детски радовался, когда его осеняли подобные идеи. Значит, есть еще порох в пороховнице. Значит, еще повоюем.

Я не буду здесь излагать содержание этой докладной, скажу только, что она начиналась и кончалась словом «механизация». А в наше время это слово обладает поистине волшебной силой. Иные бумаги движутся по инстанциям со скоростью черепахи. Месяцами, бывает, ждешь результата. А докладная Бориса Алексеевича уже через две недели сделала свое дело, и во дворе учреждения появилась новенькая автомашина, названная в соответствующем акте «спецфургоном», потому что вместо обычного кузова на нее поставлена была железная клетка, выкрашенная в темно-зеленый цвет. Егору Семеновичу Грачеву «спецфургон» очень понравился. Пусть иные считают Грачева отсталым, чуть не пережитком прошлых времен. Но это явное заблуждение — он тоже сын нашего века, он тоже, как и все мы, любит машины, их силу, их скорость и даже цвета и запахи их. Темно-зеленая «спецмашина» пахла нагретым металлом, резиной, бензином и еще чем-то, возбуждая в душе Грачева какие-то смутные, тревожные надежды — может, на новую молодость, может, на какую-то новую, неизведанную еще яркую жизнь. Возможно, что обо всем этом Грачев вовсе не думал. Внешне это выглядело так: Грачев несколько раз обошел машину, постукал зачем-то носком сапога по скату, а затем навесил на дверцу новой клетки висячий замок, предусмотрительно снятый со старой. Теперь у замка было два запасных ключа, и Грачев, затворив как следует новую клетку, разложил их по разным карманам, на всякий случай — по разным. И как раз в этот момент его позвали в приемную Бориса Алексеевича.

— Возьмите эту препроводилку и отведите своего Чемберлена, — сказала секретарша.

Грачев протянутой бумажки не взял и посмотрел на секретаршу так, что она вся залилась алой краской.

— Ну, если не хотите, не надо, — поспешно сказала секретарша. — Кто-нибудь другой отведет.

В тот же день Чемберлена увели. А куда увели — не знаю. Во всяком случае, не на конюшню санаторного типа для престарелых, отслуживших лошадей, поскольку такие не созданы еще на нашей планете. Скорее всего на лисью ферму. На корм чернобурым и серебристым. И ради бога, не вздыхайте так жалостливо, мои дорогие читательницы, особенно вы, счастливые обладательницы теплых, изящных шубок и воротников из этих самых прожорливых лис. Чего уж тут вздыхать — все равно ничего не сделаешь. Закон природы.

20

Теперь Егор Семенович ежедневно промышляет бродячих и безнадзорных собак на темно-зеленом «спецфургоне». За рулем его пока сидит некий молодой человек в синей робе. Я говорю — пока сидит, потому что Егор Семенович вскорости закончит курсы шоферов, получит права и сам сядет за руль. Об этом еще никто не знает ни на службе у Егора Семеновича, ни его друзья, и даже от жены он скрыл, что по вечерам горбит, как мальчишка-школьник, за партой и с трудом, годы уже не те, одолевает всякие технические премудрости. Одолевает и в конце концов одолеет, ибо нет у Егора Семеновича больше сил терпеть заносчивого шофера. Разве это работник, разве он понимает, какое дело ему доверили? Вначале он даже пытался мешать Егору Семеновичу. Несколько раз будто нечаянно нажимал на сигнал — это для того, чтобы зазевавшиеся собаки удрали. Но Егора Семеновича не проведешь. Он сразу заметил шоферскую эту хитрость и строго его предупредил.

— Ты это брось. Мы с тобой не на гулянке — на службе.

Слава богу, терпеть осталось недолго. Егор Семенович уже дважды водил учебную машину. Инструктор одобрил, сказал: ничего, справитесь. Недели через две Грачев сдаст экзамены и в тот же день непременно сгонит белоручку со своей машины. И скажет он при этом заранее заготовленную фразу:

— Иди себе на такси работай, милый, там тебе только и место.

А почему именно на такси, Егор Семенович, пожалуй, не объяснит. Сам-то он на такси ездил пассажиром не больше трех раз в своей жизни. Словом, все как будто неплохо идет у Егора Семеновича. Живет человек, работает, учится даже. И, как прежде бывало, выпивает Егор Семенович по утрам свои две кружки пива и рассказывает Клавдии Петровне всякие были и небылицы, все еще не оставляя мысли просватать славную вдовушку за своего положительного во всех отношениях шурина. И, конечно, ни на что не жалуется Егор Семенович. Не в его это характере. Да и на что ему жаловаться? На то, что мальчишки иногда кричат ему: «собачий капитан»? Они это кричат, а Егор Семенович только зубы стискивает. И ни слова в ответ. Терпит. Потому что есть умные мальчишки, а есть и дурные. Дурные дурнями рождаются и дурнями помирают. Как видите, умеет себя держать Егор Семенович с достоинством, как и подобает мужчине. И всем кажется, что вполне нормально живет человек. Днем работает, по ночам спит. И не буду врать — спит крепко, как и всякий трудовой человек после рабочего дня. Но есть у него такие минуты по утрам, мутные, скверные минуты. Егор Семенович просыпается от острой, жгучей боли в сердце. Это горит и мучительно болит рана, нанесенная Егору Грачеву людской неблагодарностью. Они очень долго, а иногда и вовсе до самой смерти не заживают, такие раны. Прикусив губу, чтобы не разбудить нечаянным стоном жену, Егор Семенович с горькой тоской думает одно и то же, каждое утро одно и то же: ах, люди, люди! Я для них, можно сказать, все отдаю… Жизни своей не жалею. А они…

Тбилиси, 1965 г.

notes

1

А. Межиров.

2

Б. Пастернак.

3

Б. Ахмадулина.