Чтение онлайн

– Это правда? – спросила я.

– О, к сожалению, да, – Фейерверк наконец-то обратил на меня свой пронзительный, перманентно испуганный взгляд и потрогал нож. Ему было необходимо постоянно прикасаться к чему-то. Вероятно, холодное ощущение металла в кончиках пальцах помогало удержаться в реальности, от которой его все время отбрасывало понемножку – словно отливом.

– Я спросил, как его зовут. Он посмотрел на меня с недоумением и произнес: «Фейерверк», – пояснил Науэль. – Ему повезло, что в ту минуту он не думал о чем-то менее благозвучном.

– Иначе как бы ты назвал меня? «Ливень»? «Темнота»? «Гадство»?

– Я достаточно жесток для того, чтобы назвать человека «Гадство».

– Мне нужно покурить, – сказала я и попыталась встать, намереваясь разыскать свою пачку сигарет, но Фейерверк протянул мне потрепанную картонную коробку. Я отбросила крышку – ровные ряды толстых папирос. – Нет, – ужаснулась я. – У меня в кармане пальто есть нормальные сигареты.

– А я возьму одну, – неожиданно сказал Науэль.

Его длинные пальцы, на одном из которых мерцало синее кольцо, аккуратно взяли папиросу, и тогда я тоже взяла одну. Понюхала. Запах необычный. Хотелось спросить у Науэля, не опасно ли это, но я промолчала. На вкус папироса оказалась не менее странной. Дым от нее шел едкий, с зеленым оттенком. Затянувшись в первый раз, я закашлялась.

– Я сам их делаю, – с гордостью сообщил Фейерверк и, заметив выражение моего лица, спешно добавил: – Столько лет их курю, но пока не умер.

– А сошел с ума он раньше, – пояснил Науэль и жадно вдохнул дым. Выдохнул, рассматривая тающие в воздухе витки сосредоточенно прищуренными глазами. Я уже лет пять не видела, чтобы Науэль курил.

– Так ты действительно псих? – выпалила я.

Фейерверк смущенно потупился.

– Да. Это заметно?

– Что-то такое есть, – деликатно ответила я.

– У меня приступами. Последний был два года назад, и я успел восстановиться, насколько возможно. Я называю это «откат».

– И как оно ощущается? Когда сходишь с ума? – поинтересовалась я с пьяной непосредственностью. Я и не заметила, как мы прикончили одну бутылку и уполовинили следующую.

– Неприятно, – Фейерверк поежился. – Как будто наступают сумерки. Как будто я заснул и не могу проснуться, а все вокруг ненастоящее. После мне тяжело припомнить детали. Все очень смутно. Словно происходило с другим человеком.

Науэль схватил свечу и снова вышел, от чего я не была в восторге. Я надеялась, его аптечный резерв скоро опустеет. Но для этого он, к сожалению, должен весь его выжрать.

– И это больно, – Фейерверк погружался в воспоминания, и его лицо заволакивала тень.

– Больно? Где больно? – лучше бы я прекратила донимать его, но не могла заставить себя заткнуться.

– Ну, знаешь, – Фейерверк протянул мне руку, и я положила на нее ладонь. Его пальцы были шероховатыми, твердыми и теплыми. – Если что-то не в порядке с твоим сердцем, рукой, шеей или еще с чем-то, они начинают болеть. Душа точно так же. Ее как будто разрезают на куски. А я очень боюсь…

Он замолчал, и я, притомившись ждать уже через секунду, осведомилась:

– Чего? Окончательно сойти с ума?

С наших папирос – моей и Фейерверка – одновременно посыпался пепел.

– Да, – выдохнул он. – Развитие моей болезни невозможно остановить, но можно замедлить. Какой бы бедлам ни происходил в моей жизни, я никогда, никогда не забываю принять лекарство.

Я затянулась. От дыма, рассеянного в воздухе, кружилась голова, а после затяжки и вовсе потемнело в глазах. Что Фейерверк добавлял в свои папиросы?

– Я неоднократно проходил лечение. Оно неприятное, но помогает, в какой-то степени. В голове проясняется. Науэль помог с этим. И с лекарствами.

– Я такой блядски хороший, что просто может вырвать! – с нотками истеричной злости выкрикнул Науэль из комнаты, и, хватаясь за стены, я встала и пошла к нему.

Он сидел на краю кровати, низко опустив голову, и я спросила:

– Тебе плохо?

– Анна, просто оставь меня, – ответил он. – Дай мне пять минут.

Рука так и тянулась погладить его по голове, как несчастного ребенка, но колючки Науэля были подняты и остры как никогда, поэтому я не решилась его трогать. Я не понимала, зачем он мучит себя. Почему бы просто не заплакать, как все нормальные люди делают?

– Если будешь и дальше мешать алкоголь и таблетки, тебя и вправду вырвет, – сказала я и вернулась к Фейерверку.

Науэль действительно присоединился к нам через пять минут, что-то пробурчав по поводу нашего действующего на нервы молчания. Его вид становился все более причудливым: волосы растрепаны, на щеках горят красные пятна, в глазах тревожное, суетливое выражение, словно он пытается поймать какую-то мысль, а она раз за разом ускользает от него сквозь череп. Он зажег папиросу и вдохнул глубоко, не боясь закашляться, хотя поделки Фейерверка прямо-таки раздирали легкие. Манера курения Науэля не оставляла сомнений в том, что когда-то он был злостным курильщиком.

– Элла говорит, ты почти пропал. Без Анны и не появляешься нигде. Устал от старых друзей? – спросил Фейерверк.

– Только от тех, которые всегда готовы подумать обо мне лучшее. Я работал.

– Новый фильм?

– Не только. Телевидение, театр. Но в основном фильм, да.

– О чем фильм?

– Ни о чем. О ком. О Бинго.

– Кто такой Бинго?

– Ты действительно дремучий, Фейерверк, – рассмеялся Науэль. – Об этом трубили все газеты. Два года назад.

– Два года назад я был не в том состоянии, чтобы читать газеты, – напомнил Фейерверк. – Да и сейчас не читаю – опасаюсь, что меня от них заново вздрючит.

– Даже Анна знает, кто такой Бинго. Деверек Гароко. Он был конкретно поехавшим: открыл стрельбу в торговом центре. Семь человек уложил, пятнадцать ранил – и добился бы большего, если бы понаехавшая полиция не обломала все планы. Бинго закрыли, но до суда не удержали – вскрылся заточенной ложкой. По итогу всей истории шум стоял до небес. Народ обиделся, что вот уже и шмотки не дают покупать спокойно. К тому же Бинго был транссексуалом, – добавил Науэль, и Фейерверк с улыбкой переглянулся со мной: «Вот где собака зарыта». – Убийства, безумие, мини-платья и клёвые красные туфли – все ингредиенты для отличного скандала.

Я взяла четвертую папиросу, отпила из бокала и поперхнулась, обнаружив, что с вина мы перешли на что-то покрепче.

– И все нормальные… – Науэль надавил на это слово, размазал его, как муху, – естественно, сказали, что он стал убийцей, потому что был транссексуалом, а транссексуалы сказали, что он убил, потому что был психопатом.

– А что сказали психопаты? – заинтересовался Фейерверк.

– Я не знаю, что сказали остальные, но лично я говорю, что когда фильм выйдет, это будет бомба! – Науэль вдруг пришел в страшное оживление. Он готов был вскочить и начать размахивать руками. Меня радовало, что он наконец-то сбросил свою эмоциональную заторможенность, пусть и далеко не естественным способом, но настораживало, что близорукий, расфокусированный взгляд Науэля иногда упирался во что-то позади меня. Оборачиваясь, я не находила ничего заслуживающего внимания – только серая дощатая стена. – Какую отборную однополую порнуху мы с Янисом протолкнем на большой экран! – ликовал Науэль.