Чтение онлайн

Так Александр пролежал до утра, лишь изредка погружаясь в забытье, но тотчас же просыпаясь от холода, зуда, беспокойных лесных шорохов и еще непонятно от чего. И хотя все тело затекло, он ни разе не поднялся, чтобы размяться. Ведь даже пошевелиться — это значит рассеять то крошечное тепло, которое удалось скопить кое-где под шинелью, вновь почувствовать на лице, руках, шее холодные капли дождя, окончательно отогнать дремоту и продлить до бесконечности проклятую ночь, не дающую ни отдыха, ни забвения.

Наконец пришло утро — мокрое, мглистое. Дождь не прекращался, и казалось: во всем мире не осталось ничего, кроме мокрого леса да мельчайших, взвешенных в воздухе капелек воды — холодных, колючих, как иголки. Шинель промокла, тяжело давила плечи. Чтобы согреться, Александр на ходу резко размахивал руками, хлопал себя ладонями по бокам. Подошвы скользили по мокрой листве, с ветвей кустов и деревьев лилась вода. Вскоре насквозь промокли портянки, брюки.

Часа через три Александр выбрался из зарослей на заброшенную лесную дорогу. Видно было, что здесь давно никто не ездил: опавшие листья не были вдавлены в грязь, а плавали в наполненных водой колеях. Он пошел по обочине, с трудом передвигая ноги, изредка останавливаясь, чтобы передохнуть и прислушаться. Вскоре в просветах деревьев показались строения. Небольшая деревушка казалась вымершей. Не видя ничего такого, что могло бы говорить о присутствии немцев, Александр смело направился через выгон к ближайшим избам. И вдруг у одного из дворов увидел немецкую автомашину. На секунду перехватило дыхание. По-прежнему нудно моросил дождь, за спиной шумел оголенный, неприветливый лес.

Александр пригнулся и, стараясь слиться с землей, подкрался к сараю.

«Заметили — один конец. Только не в лес. Надо поспать — иначе свалюсь, и тогда все…»

Осторожно приоткрыв дверь, он скользнул в темноту. Густой бражный запах навоза ударил в ноздри. Постепенно глаза привыкли к мраку, и Александр различил в одном из углов большую кучу сена. Мучительно хотелось спать. Он разгреб сено, забрался в него и, как-то сразу забыв обо всем, уснул.

Проснулся он мгновенно: так просыпаются, когда снится, что падаешь в пропасть. Рядом разговаривали немцы. Александр затаил дыхание и тотчас же услышал, как отчаянно громко колотится сердце. Ну хотя бы пистолет, хотя бы нож, чтобы можно было драться и, если уж суждено погибнуть, то умереть, убивая врага. Но быть пристреленным…

Немцы — их было двое — взяли по охапке сена и вышли. Голоса и шлепание сапог по грязи стали удаляться и стихли. Александр выбрался из сена, бесшумно подошел к двери. Дождь еще ожесточенней хлестал измученную землю. Совсем неподалеку, метрах в пятнадцати от сарая, тускло, но приветливо светилось оконце едва угадывающейся во мраке избы.

Он с трудом оторвал взгляд от огонька. Там, за стеклом, начинался иной мир. Мир, в котором тепло, где люди едят картофель с солью и спят на сухом.

Хотелось снова зарыться в сено, и Александр уже решил остаться в сарае — будь что будет, — но тут его взгляд упал на двери, и он увидал крупно написанные мелом цифры и латинские буквы: «Квартирьеры, — сразу мелькнула мысль. — Значит, того и жди, фрицы вот-вот наедут сюда».

Александр выскользнул из сарая, а затем, пригнувшись к, побежал к лесу…

«Сейчас увидят и…» Никто не стрелял. Но все же он бежал пока хватило сил, и, лишь углубившись далеко в лес, пошел спокойно. Шел он в каком-то состоянии полусна, то и дело натыкаясь на стволы деревьев, кустарники. Во всем мире не было сухого места — только вода, холодная осенняя вода на земле, в воздухе, в каждой складке одежды.

Изнеможенный, выбившийся из сил Александр на рассвете встретил старушку, собиравшую грибы и ягоды. Старушка ахнула, потянулась рукой ко лбу, но, видимо, раздумав, не пepeкрестилась. Когда же она услышала слово «окружение», маленькая головка в поношенном темном платке часто закивала, а сморщенные старческие губы несколько раз причмокнули в знак сочувствия.

— Вот беда-то. И к нам в Блинцы нельзя, сердешный… Немец у нас…

Старушка опустила на землю кошелку, достала из нее небольшой сверток. Размотав тряпицу, протянула Александру кусок тяжелого черного хлеба.

— Уж чем богаты… — и снова закачала головой, глядя в измученное серо-зеленое лицо Александра. — Хлеб, сам видишь, какой нынче. Мельницу сожгли, а на жеренках [1] — что за помол. Да и хлеб-то весь убрать не успели. К муке отруби добавляем, картошку.

Александр жадно проглотил хлеб, поблагодарил.

— А скажи, сынок, правду немцы брешут, будто они уже Москвой завладели?

Александр вскинул голову: «Москву?» — мелькнуло в уставшем мозгу: «Нет. Все может быть, а этого быть не может!..» И уверенно, удивляясь своему спокойствию, ответил:

— Что вы, мамаша. Этому никогда не бывать!

— Да вот мы тоже так думаем. Не положено немцу в Москве быть. А только принесла вчерась Любашка, племянница это моя, газету немецкую — и в слезы. Я и сама своими глазами видела. Там, значит, Москва нарисована, Кремль и звезда на нем. А вокруг черные толстые линии, кольцо вроде, и за ним всюду — танки. Это немецкие-то…

— Врут!

И все же, упорно отгоняемая, шевельнулась страшная мысль: «А если и в самом деле?» Вспомнились нескончаемые потоки чужих машин и солдат, двигающиеся на восток, брошенные в кюветах танки, орудия, множество людей в таких же, как он, шинелях, но мертвых — у обочин дорог, среди неубранных полей, в лесах. Всплыло в памяти лицо оставленного раненого.

«Застрели, браток… Все равно погибать… один конец».

А старуха допытывалась:

— Так, говоришь, брешет немец?

«Не знаю… Ничего не знаю!» — хотелось крикнуть, надрывая голосовые связки, крикнуть так, чтобы заглушить все мысли, забыть обо всем. Кровь хлынула в виски, вспомнилось — откуда и почему? — «Лисицы брешут на чрвленые щиты. О русская земле!..»

Что это, бред? Безумие? Ведь еще немного так — и все смешается, и будет хаос и конец.

Собрав всю свою волю, Александр уверенно, но уже ЗАО ответил:

— Брешут! Как собаки брешут! — и едва удержал готовую сорваться с губ ругань.

— А силу немца видел, сынок?

Видал ли он? Да, он видел и близко, на собственной шкуре испытал ее. Никогда ему не забыть, как бросались в пике «мессеры» и «юнкерсы», как десятки танков ползли на развороченный снарядами, засыпанный землею окоп, из которого, закипая, сыпал свинец на цепи немецких автоматчиков покалеченный осколками «максим». Да, он видел дым, грязь, кровь сражений под Ярцево, под Ельней. Видел и помнил. И потому, что видел в бою и не забыл своих товарищей — простых русских солдат, сказал, чувствуя правоту своих слов:

— Мы не слабее, мать.

Старушка внимательно посмотрела на Александра:

— Дай бог правду твоим словам.

Несколько жухлых листьев упало к ногам Александра.

— Немцы давно здесь?

— Да вот вторая неделя пошла. А то наши все проходили… Сначала помногу, а потом уже по нескольку человек… На Москву все шли. — Старушка помолчала, сочувственно разглядывая Александра. — А ты бы, вот, сам-то, шел в Моховку. Погляди, на кого похож. Лица на тебе совсем нет. А в Моховке — спокойно пока. Болота кругом, лес, немец туда и носа не кажет. И недалече отсюда — верст шесть. Подправишься маленько, отдохнешь, а там, к зиме, гляди, бог даст, наши вернутся. Куда тебе идти, такому? Дух один, кожа да кости.

Александр задумался. Может, она и права, старушка? Впрочем, ерунда. Немцы пришли сюда всего семь дней назад — значит, свои недалеко. А пойти в Моховку — это признать себя неспособным продолжать борьбу, наполовину сдаться.

— А партизан там нет?

— Не слыхала что-то, сынок… Мужиков-то у нас всех раньше кого в армию, кого окопы копать забрали. Не слышно пока…

Они поговорили еще несколько минут — Александр был рад человеческой речи. Старушка похвалила урожай на грибы, подробно объяснила, как идти в Моховку. Александр поблагодарил за участие, за совет, за хлеб и пошел. Когда он, пройдя немного, обернулся, старушка смотрела вслед и, встретив его взгляд, робко перекрестила его.