Чтение онлайн

С раннего детства у человека появляются личные ценности, вкусы, приоритеты, симпатии, которые отражаются на дальнейшем выборе при той или иной ситуации. Повезло тем, кому родители подавали хороший пример в этой тряске становления и формирования. Повезло тем, кто, получив первые впечатления, потом сам себя воспитал.

Девочкам, не по шаблону, а по традиции, больше нравились куклы, игры в дочки-матери. Мальчикам, не по шаблону, а по традиции, больше нравились машинки, чтобы устраивать гонки между собой. Дети, сидя в этом квадрате с песком, как в отдельном для них созданном мире, общались, передавая друг другу первые драгоценные впечатления, идущие прямо от сердца.

Их модель игры показывала, кто ведущий, а кто ведомый. Они даже не представляли, как сильно выбранные игрушки повлияют на их дальнейшую судьбу. Впрочем, любой выбор влияет на ход событий. Это называют эффектом, пусть не послания, но жизни.

В каждом обществе есть обделенные. Даже в выдуманном и обособленном мире найдется тот, кто не смог приложить усилия перед будущим, тот, кто не смог найти способ получить удовольствие здесь и сейчас и удовлетворить настоящий момент. Кому-то игрушки просто не покупали. То ли не было денег у родителей, то ли отсутствовало желание осчастливить свое же дитя. Так рождается неосознанная боль, чувство несправедливости, а после агрессия.

Детей обделенных тоже заводят в песочницы. Рано или поздно все туда попадают. По традиции, а не по шаблону, агрессия сопровождается наглостью, в таких случаях дети, не имеющие игрушек, начинают отбирать игрушки других. Простодушные игроки, пострадавшие от агрессивных игроков, не привыкли к несправедливости, и в глубоком непонимании, как себя защитить, устраивают в выдуманном мире громкий плач.

Нужно быть приспособленным ко всему и в то же время воспитывать, взращивать доброе сердце. Мы рождаемся с пустотой. Человек не рождается злым или добрым. Чем нас наполнили, тем продолжим наполняться мы сами.

Квадрат из песка. Все играют в этом выдуманном мире. Игрушки – мечты. У кого-то большие, у кого-то маленькие. И всегда есть тот, кто готов чужую мечту отобрать. И когда он придет, будь готов выстоять и защитить все свои стремления и желания.

У нас на двоих был один проект. По завершении он плавно перетекал в другие, более масштабные, намерения. Я и он – ведущие архитекторы. Слава по сооружениям, что мы возвели совместно, разошлась по миру быстрее, чем мы успели ее осознать.

Мы улыбались своим творениям. Они были нам вместо детей.

Здания воспоминаний для того, чтобы в них ютились осуществленные события. Заборы личных границ, чтобы оберегать свой мир как интеллектуальную собственность. Мосты. Мосты были самыми блестящими среди наших построек, потому что их мы прокладывали как мечты над морем бушующей жизни.

Быть архитектором – это смело. Нужно осознавать эту власть, которой прибиты твои вольные руки. Невнимательность и просчет могут пролить в бушующую жизнь литры крови.

Мы были предельно аккуратны во всем, к чему прикасались наши мысли и карандаши. Эта профессия являлась нам по плечу. Называя друг друга катализаторами всех сильных, мы проектировали новые сооружения.

Я продолжала рисовать мосты, пока он увлекся новым направлением. Огромные небесные корабли захватили его руки творца, как воздушные террористы, и унесли от меня вдаль. Газеты писали, что мы все еще проектируем вместе, но это было не так. Правда оставалась в тени.

Его невероятные самолеты летали гордо и высоко. Очень смело проносились над моими мостами, будто бы назло заземляя перед ними свой лет, чтобы я могла разглядеть и, вероятно, восхититься его талантом. И я восхищалась тем, как предатели бывают грязны, когда поднимаются в небо, и как не видна их грязь нам, простым людям, с земли.

Топливо заканчивалось, и ему с высоты своих достижений приходилось спускаться. Когда он приходил ко мне, то вместо обсуждения сложных устройств этого мира мы вели односложные диалоги о существовании. С этого места меня по-настоящему стало штормить.

Я тайком выкрала чертежи его самолетов и стерла пару существенных деталей. Исходом послужило тыканье пальцем общества в его талант, но я также не сберегла свое имя, потому что значилась с ним заодно. Мое имя меня не беспокоило. Я в своей профессии стремилась к созданию, а не к тщеславию, а он…

Он решил мстить моим творениям. Бам! Запускал бракованные самолеты предательств в мои мечты. Бам. Бам. Невинные жертвы с моих мостов падали в воду. Я презирала его выстрелами ненависти из горла и глаз. Его руки раздавались агрессией и огненной силой. Тогда я бежала, разбрасывая гранаты из слов по нашим зданиям и заборам, тогда я разрушила все, спасаясь от этого альянса, но забыла, или хотела забыть, о наших мостах. Он решил мне напомнить.

И, сжигая друг за другом по одному перепутью, мы стремились к логическому завершению. Остался последний. Мы как раз стояли на нем. Брать на себя ответственность никто из нас не решался, тогда я использовала свой ход:

– Может быть, ты и не архитектор вовсе, раз не смог мечтать чисто и честно. Раз не смог воплотить большую мечту, прикрываясь моими талантами и способностями. Понимаешь, архитектура, как и любовь, слабым не по плечу.

Я была смертельно напугана, но улыбалась в безумии сделанного укола, он улыбался в ответ, поджигая фитиль. Бам.

Провалившись в реку жизни, обессиленные, мы стали захлебываться в ее течении. Мы. Нас. Больше нет.

Так был разрушен наш последний мост.

Угрожающе-принудительно они повели меня по темному коридору, вдали которого просвет, к сожалению, не выступал ближайшей перспективой. Мы уперлись в стальную дверь. Они нажали на звонок, висевший на стене. Через минуту дверь открылась, мы вышли в нее, и меня ласково посадили на стул перед важным человеком с ясным взглядом. Он был настоящим джентльменом и потому представился. Передо мной стоял распорядитель казино. После чего выяснилось, что меня обвиняют в мошенничестве.

«Как? Меня?» – возмутившись, я воскликнул.

Непроницаемость ясного взгляда оставалась прежней. Он улыбался мне в молчании, а когда начинал говорить, его речь казалась настолько твердой, острой и убедительной, что я сам стал верить в его неправду. Конечно же, это была неправда. О каком мошенничестве может идти речь, если вся афера была воплощена лишь в моих, недоступных их головам, мыслях. Распорядитель настаивал. А я восклицал и уже чуть ли не смеялся в театральной истерике. Я был чист, как небо в день его творения, и какой им всем черт, что припрятал я в рукаве, на минуточку, не пиджака, а разума.