Чтение онлайн

При том, что со стороны 3-я Эмоция выглядит существом редко и сдавленно смеющимся, у нее врожденный юмористический дар. Точнее, то, что мы принимаем за юмористический дар, представляет собой сочетание двух основных компонентов 3-й Эмоции: процессионности и фигового листа. То есть, потребность в постоянном эмоциональном самовыражении реализуется не прямо и открыто, а под покровом иронии — обычного для 3-йЭмоции фигового листа. Из этих двух компонентов и складывается образ “сухаря”, как человека ядовитого, циничного, пристально вглядывающегося в смешную сторону жизни, с невозмутимым видом травящего анекдоты, от которых публика давится от смеха. Именно такими описываются Бестер Китон, Михаил Зощенко и их изображения с поправкой на масштабы, можно перенести на образ “сухаря” в целом.

Отпечаток сдавленности обычно лежит и на плодах юмористического творчества 3-й Эмоции, хотя сторонними наблюдателями он воспринимается не как дефект, а как некая самобытная форма. Например, знаменитый английский анекдот, специально рассчитанный не на гогот, а на тонкую, едва заметную улыбку, — плод творчества не столько склонного к оригинальничанию, сколько страдающего от своей эмоциональной засушенностью англичанина.

В своих внешних проявлениях “сухарь” — полная противоположность “романтика”. Крикливости 1-й Эмоции 3-й Эмоции нечего противопоставить, кроме ровного, бедного модуляциями. близкого к бормотанью речевого строя (так, по описанию Бунина, говорил Чехов). Если же “сухарь” рискнет петь, то и в этом случае монотонность, узость полосы, механистичность звука дадут о себе знать. Бедны и жесты 3-й Эмоции, и мимика.

Тот же контраст в мелочах. Если почерк 1-й Эмоции размашист, воздушен, кудряв, то почерк 3-й Эмоции аккуратен, собран, мелок, прост. Если пунктуация 1-й Эмоции наполнена яркими, страстными знаками, то пунктуация 3-й Эмоции ровна, бесстрастна, бедна. Как верно подметила критика: в одном стихотворении Цветаевой (1-я Эмоция) больше знаков восклицания, чем во всем творчестве Иосифа Бродского (3-я Эмоция).

Обратным по отношению к 1-й Эмоции является и понимание 3-й Эмоцией задач метафоры. Вспомним, Макс Волошин, будучи “романтиком”, категорически утверждал, что пиво с морем можно сравнивать, а море с пивом нельзя. Однако с ним, очевидно, не согласились бы многие крупные поэты, например, Иосиф Бродский, любивший сравнивать океан с одеялом. Так кто же прав? Оба правы, но каждый по-своему. Суть расхождений между “романтиком” и “сухарем” по поводу метафоры заключается в том, что, на взгляд “романтика”, метафора должна работать лишь в одном направлении — на увеличение малого (пиво — море), тогда как метафорическая призма “сухаря” обычно работает в обратном направлении — на уменьшение большого (море — пиво). Процитирую в этой связи знаменитое описание грозы в “Степи” Чехова: “Налево, как будто кто чиркнул по небу спичкой, мелькнула бледная, фосфорическая полоска и потухла. Послышалось, как где-то очень далеко кто-то прошел по железной крыше. Вероятно, по крыше шли босиком, потому что железо проворчало глухо.”Вряд ли найдешь более приземленное, увиденное как бы в перевернутый бинокль, описание столь могучего и пугающего своими масштабами явления как гроза. Таким его воссоздавать может только 3-я Эмоция.

Помнится, рассуждая о проявлении процессионности в художественном творчестве 2-й Эмоции, я назвал это творчество “акыническим”. Так вот, 3-я Эмоция тоже процессионна, даже суперпроцессонна, поэтому “сухарь” — это “суперакын”. Изумительным образцом такого суперакына, думаю, следует признать Иосифа Бродского. Бесконечное, подобное водопаду, струение его стихов, где концы строк и строф, не являются концами в собственном смысле этого слова, но ступенями, через которые перекатывается неиссякающий ток слов, фиксирующих почти поминутно малейшие оттенки настроений поэта — таков стиль Бродского, образцово отражающий своеобразие художественного облика произведений 3-й Эмоции.

Еще одна парадоксальная, на взгляд литературоведения, черта, обьединяющая поэтов с 3-й Эмоцией, заключается в том, что, будучи тончайшими лириками, они оказываются в стороне от главной лирической темы — любовной. До появления Бродского, это обстоятельство отмечалось как казус творчества Заболоцкого и Твардовского. Однако, если бы литературоведение пригляделось повнимательнее, то оно обнаружило бы в их произведениях не только отсутствие ярко выраженной любовной темы, но и приметы горячечной страсти как таковой, независимо от содержания.

Если говорить о жанровых пристрастиях “сухаря”, то при любом роде художественной деятельности он прежде всего пейзажист и анималист. Скажу больше, ярчайшей приметой 3-й Эмоции вообще, независимо от характера деятельности, является единственная открыто проявляемая страсть — любовь к природе и животным. Бердяев объяснял источник этой страсти следующим образом:” Мне легко было выражать свою эмоциональную жизнь лишь в отношении к животным, на них изливал я весь запас своей нежности. Моя исключительная любовь к животным, может быть, с этим связана. Эта любовь человека, который имеет потребность в любви, но с трудом может ее выражать в отношении к людям. Это оборотная сторона одиночества.”

Здесь, как и во многих других случаях, следует оговориться: уязвимость 3-й Эмоции бывает такова, что и святую свою страсть к животным, к природе “сухарь” старается прикрыть, замаскировать, рядясь то охотником, то рыболовом (Пришвин, Паустовский). “Сухарю” кажется, что маска добытчика достаточно надежно прячет его “слабость”. Но это не так. Обычное для 3-й Эмоции равнодушие к результатам охоты или рыбалки — выдает ее с головой. Однажды, стоя со спиннингом у реки, президент Буш пожаловался, что обычно остается без улова.“Тогда что же вы здесь делаете?” — спросили его. “Я люблю забрасывать спиннинг и люблю ловить рыбу,” — ответил Буш. Вот таким невнятным ответом приходится отделываться 3-й Эмоции, когда речь заходит об истоках ее странного неприбыльного увлечения.

Хотя в разделе, посвященном 3-й Эмоции, было довольно много сказано о художественных пристрастиях ее, “сухарь” редко избирает художественное (религиозное, мистическое, развлекательное) поприще и, более того, часто старательно избегает его, обдавая представителей артистических профессий холодом иронии и плохо скрываемого пренебрежения. Если говорить о карьере, самой природой как бы предназначенной “сухарю”, то это будет карьера дипломата.

Не знаю как, но сложилось представление, что классный дипломат — это такой человек, что если на дипломатическом приеме дать ему под зад, то собеседник ничего не прочтет на его каменном лице. Бог ведает, откуда взялось данное представление, и как часто дипломат получает под зад, но, очевидно, что “сухарь” подходит на эту роль как никто другой. Сила общественного мнения, даже пустого, даже дикого, беспредельна, поэтому прирожденная невозмутимость 3-й Эмоции действительно нередко приводит ее на дипломатическое поприще и практически гарантирует, независимо от остальных качеств, высокую профессиональную оценку (Молотов).

От карьеры дипломата — прямая дорога к карьере политика. Но в случае такой смены поприщ, 3-я Эмоция, работавшая прежде на плюс, начинает работать на минус. Особенно в последнее время. Проблема заключается в том, что нынешняя демократизация политической жизни и стремительный рост влияния на нее средств массовой информации, сделавшие простого избирателя господином политической судьбы, поставили на пути политика-”сухаря” почти непреодолимый барьер — тест на эмоциональность. Кажущаяся бесчувственность, мнимая неспособность к сопереживанию, занудность речей 3-й Эмоции заставляют избирателя взирать на нее с подозрением и неприязнью. Поэтому, даже когда 3-й Эмоции удается прорваться к кормилу власти (Тэтчер, Буш), ее представителей уважают, боятся, ценят, но не любят.

Звание “зеваки” 4-я Эмоция получила потому, что она не столько производит, сколько потребляет художественную продукцию. Хотя и среди “зевак” — художники не редкость (пример великого Гете будет здесь достаточно выразителен), все-таки в художественной сфере они более ориентированны на потребление, чем на творчество.

В потребительстве 4-й Эмоции ничего зазорного нет и есть даже своя положительная сторона: “зевака” — наилучший читатель, слушатель, зритель. Он всеяден, зеркален в своем художественном восприятии, поэтому на какой бы ступени функциональной иерархии ни стояла Эмоция у художника, вынесшего на суд “зеваки” свое творение, он всегда найдет благодарный и адекватный отклик. 4-я Эмоция, если так можно выразиться, эмоционально беспартийна. И гром 1-й Эмоции, и разлив 2-й Эмоции, и шепот 3-й Эмоции — все приемлет тонкая, чувствительная душа “зеваки”. Существует для него лишь качество, но не стилевая направленность произведения, что позволяет зачастую 4-й Эмоции выступать в роли квалифицированного и беспристрастного критика.

Когда же “зевака” сам берется за неслишком свойственное себе, но дающееся без особого труда художественное ремесло, то и это бывает достаточно интересно. Во-первых, тонкое стилевое чутье делает из него прекрасного пародиста, имитатора, эпигона, переводчика. Во-вторых, отсутствие внутренних табу, догматов и шор награждает 4-ю Эмоцию абсолютно неизвестной другим Эмоциям стилистической и жанровой свободой. Тот же Гете, легко писавший во всех, известных ему размерах и жанрах, — наилучший тому пример.