Чтение онлайн

Так я думаю. А теперь, конечно, подобный уклад совершенно не имеет смысла, ведь из-за прессы, радио, телевидения, спутников и всего прочего, умеренные способности обесценились. Человек, имеющий умеренные способности в какой-то области, тысячу лет назад был бы для общества сокровищем, а сейчас ему со своими талантами делать нечего, и приходится заняться чем-то другим, так как из-за современных средств коммуникации он вынужден ежедневно вступать в соревнование с мировыми чемпионами.

Сейчас для всей планеты достаточно десятка чемпионов в каждой области, где требуются человеческие дарования. Человеку, у которого умеренные способности, лучше их держать при себе, в рукаве, так сказать, пока он или она не напьются где-нибудь на свадьбе и не спляшут чечетку на кофейном столике, подражая Фреду Астору и Джинджер Роджерс. Мы и название придумали для таких людей — эксгибиционисты.

И как же мы вознаграждаем такого эксгибициониста? На следующее утро мы говорим ему:

— Ну и ну! Набрался же ты вчера вечером!

Став учеником Дэна Грегори, я вышел на ринг против мирового чемпиона по коммерческому искусству. Многие молодые художники, глядя на иллюстрации Грегори, наверно, бросали живопись, думали: «Господи, я никогда ничего такого прекрасного не сделаю».

Теперь я понимаю, что был тогда жутко самоуверенным мальчишкой. С того самого момента, когда я начал копировать Грегори, я не переставал повторять себе: «Если буду трудиться как следует, ей-Богу, тоже смогу так сделать!»

Итак, я одиноко стоял на Центральном вокзале, а вокруг меня, как полагается, все обнимались и целовались. Я сомневался, что Дэн Грегори приедет встретить меня, но где Мерили?

Вы думаете, она не знала, как я выгляжу? конечно, знала. Я послал много автопортретов и фотографий, которые сделала мама.

Отец, кстати, к фотоаппарату не прикасался и считал, что фотографии передают только безжизненную кожу, ногти да прическу, которую человек уже давно сменил. Видимо, он думал: какая же эти фотографии жалкая замена людям, погибшим в резне.

Да если бы Мерили и не видела моих портретов и фотографий, меня все равно легко было различить в толпе, потому что я был самый темный, намного темнее других пассажиров пульмановских вагонов. Любого пассажира, который оказался бы еще темней, по обычаям того времени в пульмановские вагоны просто бы не пустили, как, впрочем, и в отели, театры и рестораны.

Был ли я уверен, что узнаю Мерили на вокзале? Как ни странно, нет. За годы переписки она прислала мне девять фотографий, сейчас они переплетены вместе с ее письмами. Фотографии делал сам Дэн Грегори, который фотографировал профессионально, причем на первоклассном оборудовании. Но каждый раз он наряжал ее в костюм и придавал позу героини книги, которую в тот момент иллюстрировал: то императрицы Жозефины, то ветреницы из романа Скотта Фицджеральда, то первобытной женщины, то жены американского пионера, а то русалки с хвостом и всем прочим… Не верилось и до сих пор верится с трудом, что это фотографии одной и той же девушки.

Казалось, на платформе одни красавицы, ведь «Двадцатый век лимитед» был в то время самым шикарным поездом. И я переводил взгляд с одной женщины на другую, надеясь вызвать у них в голове вспышку узнавания. Но добился, боюсь, только того, что все эти женщины укрепились в своем мнении насчет темной расы, которая, дескать, и впрямь сексуально разнузданная, потому что ближе, чем белая, находится к гориллам и шимпанзе.

Сию минуту ко мне без стука вошла Полли Медисон, она же Цирцея Берман, прочла текст прямо с машинки и удалилась, даже не спросив, не возражаю ли я. Еще как возражаю!

— Я на середине фразы! — запротестовал я.

— Все — на середине фразы, — ответила она. — Я только хотела знать, не бегут ли у вас мурашки по спине, когда вы пишете о событиях и людях такого далекого прошлого?

— Не заметил, — говорю. — Многое, о чем годами и не думал, меня и правда расстраивает, но не так чтобы слишком. Мурашки? Нет.

— Подумать только, — сказала она. — Ведь вы же знаете, какие неприятности ждут их, и вас тоже. Неужели вам не хочется вскочить в машину времени, вернуться назад и предупредить, если бы было можно? — И она, возвращаясь в 1933 год, описала жутковатую сцену на вокзале в Лос-Анджелесе

— армянский мальчик держит в руках картонный чемодан и портфель, прощается с отцом— эмигрантом. В поисках счастья он едет за две с половиной тысячи миль в огромный город. На машине времени из 1987 года прибыл пожилой господин с повязкой на глазу и незаметно пробирается к мальчику. Что он ему скажет?

— Нужно подумать, — ответил я. Покачал головой. — Ничего. Отмените машину времени.

— Ничего? — переспросила она.

И я сказал:

— Пусть мальчик как можно дольше верит, что станет большим художником и хорошим отцом.

Прошло всего-то полчаса, и она опять меня тормошит.

— Мне сейчас пришла в голову мысль, которая, возможно, вам пригодится. А пришла она в голову, когда я прочла, что вы взглянули в глаза отцу — после того, как он начал делать замечательные ковбойские сапоги, — а они такие отрешенные, и вы взглянули в глаза вашего друга Терри Китчена — после того, как он начал писать разбрызгивателем свои знаменитые полотна, — а они такие отрешенные.

Я сдался. Выключил электрическую печатную машинку. Когда я научился на ней печатать? На обычной — сразу после войны, я собирался тогда стать бизнесменом и посещал курсы машинописи.

Глубже уселся в кресло и закрыл глаза. Ирония, особенно касающаяся права на невмешательство в личные дела, ее не берет. Но я все-таки попробовал.

— Я весь внимание.

— Я никогда не говорила вам, какие были самые последние слова Эйба? — спросила она.

— Никогда, — согласился я.

— Я как раз о них думала, когда вы спустились на пляж в тот первый день, — сказала она.

— Отлично.

Перед смертью ее муж, нейрохирург, уже не говорил, только левой рукой мог нацарапать несколько слов, хотя вообще писал правой. У него только левая рука работала — и то чуть-чуть.

И вот, по словам Цирцеи, последнее, что он сообщил:

— Я был радиомонтером.

— То ли его больной мозг понимал это буквально, то ли Эйб, всю жизнь оперируя на мозге, пришел к заключению, что это, по существу, только приемник сигналов откуда-то извне. Мысль доходит?

— Думаю, да.

— Если из коробочки, которую мы называем радио, слышна музыка, — тут она подошла и постучала костяшками пальцев мне по темени, словно это радио,

— это ведь не значит, что внутри коробочки сидит симфонический оркестр?

— Какое отношение это имеет к отцу и Терри?

— Когда они вдруг стали заниматься совершенно новым делом и их индивидуальность тоже начала меняться, — сказала она, — может, они вдруг начали принимать сигналы с новой станции, у которой совершенно другие идеи насчет того, что они должны думать и делать.

Теорию, что человек — просто-напросто радиоприемник, я попробовал на Поле Шлезингере, и он обыграл ее так и сяк.

— Значит, кладбище Грин-Ривер — свалка ломаных приемников, — задумчиво сказал он, — а передатчики, на которые они были настроены, все работают и работают.