Чтение онлайн

– Да нет же! Нет! Нет! Идиот! Ты полный идиот! – закричала она. – Музей современного искусства!

* * *

– Так ты, значит, потерял на войне глаз, – сказала она.

– Как и Фред Джонс.

– Как и Лукреция, и Мария.

– Это кто?

– Моя кухарка и та женщина, которая встретила тебя у двери.

* * *

– И много ли медалей ты завоевал? – спросила она.

По правде сказать, с этим у меня было неплохо. Я был награжден Бронзовой Звездой с дубовым венком[78] и Пурпурным Сердцем[79] за мой глаз, а мой взвод был отмечен почетной грамотой от президента. Кроме того, у меня имелись Медаль Солдата, медаль за безупречную службу и памятный знак за участие в европейско-африканско-ближневосточной кампании с семью звездами – по числу сражений.

Больше всего я гордился Медалью Солдата, которой обычно награждается боец, спасший жизнь другому бойцу вне зоны боевых действий. В 1941 году я преподавал курс по маскировке будущим офицерам на базе в Форт-Беннинг, в штате Джорджия. Я увидел, что казарма горит, вызвал пожарную бригаду, а сам вбежал внутрь, дважды, презрев опасность для собственной жизни, и вытащил оттуда двоих боевых товарищей, потерявших сознание.

Там внутри находились только эти двое, а не должно было находиться никого. Они напились и случайно устроили пожар, за что и получили по два года каторги и по увольнению с лишением прав, привилегий и заработанных денег.

Так вот, что касается медалей: я сказал Мэрили, что мне не на что жаловаться.

Кстати, Терри Китчен страшно завидовал моей Медали Солдата. Он сам получил Серебряную Звезду[80], но говорил, что Медаль Солдата ее в десять раз почетней.

* * *

– Когда я вижу мужчину с медалью, – сказала Мэрили, – мне хочется обнять его, заплакать и повторять: «Бедненький, через что же тебе пришлось пройти – и все ради того, чтобы жена и дети могли спать спокойно!».

Она рассказала мне, что ее иногда подмывало подойти к Муссолини, у которого орденов было так много, что они покрывали его мундир с обеих сторон от воротника и до ремня, и спросить у него: «Неужели после всего, через что вам пришлось пройти, от вас что-то еще осталось?».

Тут она припомнила мне то злосчастное выражение, которое я употребил во время телефонного разговора:

– Ты, кажется, сказал, что всю войну вычесывал из волос сучек?

Я ответил, что очень жалею, что так сказал. Это была правда.

– Никогда раньше не встречала этого выражения, – сказала она. – Мне пришлось догадываться, в чем его смысл.

– Выбрось из головы.

– Хочешь, скажу, как я его поняла? Я поняла так, что везде, где бы ты ни оказался, находились женщины, согласные на все ради пропитания или безопасности – для себя, для детей, для стариков, поскольку все мужчины или ушли, или умерли. Тепло или холодно?

– Ох, боже мой, боже мой.

– Что с тобой, Рабо?

– Ты попала в самую точку, – сказал я.

* * *

– Для этого особого ума не потребовалось, – сказала она. – Весь смысл войны именно в том, чтобы поставить всех женщин, где бы они ни были, в это положение. Воюют всегда мужчины против женщин. Мужчины только делают вид, что дерутся между собой.

– Знаешь, они его иногда делают очень убедительно.

– Конечно, они же знают, что тому, кто делает его убедительней всех, достаются медали и фотографии в газетах.

* * *

– А нога у тебя случайно не искусственная? – спросила она.

– Нет.

– Лукреция – это та, которая встречала тебя – потеряла не только глаз, но и ногу. Вот я и подумала, что и с тобой могло случиться то же самое.

– Нет, не случилось.

– Дело в том, – сказала она, – что как-то рано утром она шла по лугу и несла в руках сокровище, два куриных яйца для соседки, у которой ночью родился ребенок. И наступила на мину. К какой армии принадлежал человек, заложивший ее, неизвестно. Зато известно, какого он был пола. Разработать и закопать столь хитроумное устройство под силу только мужчине. Перед тем, как уходить, попробуй упросить Лукрецию показать тебе те награды, которые достались ей.

И добавила:

– Женщины ведь такие бесполезные, приземленные создания. Им никогда не приходит в голову заложить в почву ничего, кроме семян, из которых растет что-нибудь съедобное или красивое. А все, что им хочется в кого-нибудь бросить – это или мяч, или букет на свадьбе.

Мной овладела смертельная усталость.

– Ладно, Мэрили, – сказал я ей. – Я все понял, дальше объяснять не надо. В жизни не чувствовал себя более паршиво, чем сейчас. Будь Арно чуть глубже, я бы пошел и утопился в ней. Можно мне уже возвращаться в гостиницу?

– Нет, – ответила она. – Я надеюсь, что низвела твое чувство собственного достоинства до того уровня, который мужчины навязывают женщинам. Если это так, то мне бы очень хотелось, чтобы ты остался выпить со мной чаю, который я тебе все равно обещала. Кто знает, может быть, мы даже снова подружимся.

29

Мэрили провела меня в небольшую уютную библиотеку, содержавшую прежде, по ее словам, уникальную коллекцию гомосексуальной порнографии, собранную ее покойным мужем. Я спросил, что стало с коллекцией, и она ответила, что продала ее всю целиком за баснословные деньги, которые отдала прислуге – разделила между женщинами, так или иначе жестоко пострадавшими от войны.

Мы расположились в мягких креслах по двум сторонам от кофейного столика. Она тепло улыбнулась мне и заговорила:

– Ну, что ж, мой юный воспитанник – и как у нас дела? Давненько не виделись. В семье, говоришь, нелады?

– Я жалею, что сказал об этом, – сказал я. – Я жалею, что вообще открыл рот. И что притащился сюда.

В этот момент на столике появились чашки с чаем и тарелка пирожных, поданные женщиной с двумя стальными зажимами вместо рук. Мэрили сказала женщине что-то по-итальянски, и та засмеялась.

– Что ты ей сказала? – спросил я.

– Что у тебя нелады в семье.

Женщина с зажимами ответила по-итальянски, и я потребовал перевода.

– Она сказала: «В следующий раз пусть женится на мужчине», – объяснила Мэрили. – Ее муж сунул обе ее руки в кипяток, – продолжала она, – чтобы заставить признаться, с кем она спала, пока он был на войне. На самом деле, спала она с немцами. А потом с американцами. А потом началась гангрена.

* * *

В уютной библиотеке над каминной полкой висела та самая картина в стиле Дэна Грегори, о которой я уже упоминал, дар от жителей Флоренции: покойный муж Мэрили, граф Бруно, отказывается от повязки на глаза в виду взвода с ружьями наперевес. Она сказала, что все было не совсем так, но с другой стороны, совсем так никогда ничего не бывает. Тогда я спросил ее, как вышло, что она теперь контесса Портомаджоре, владелица великолепного палаццо, плодородных земель к северу от города и так далее.