Чтение онлайн

* * *

– А потом покончил с собой Ротко, – сказала она.

– Ага, – отозвался я.

Мы понемногу извлекали себя из Долины Счастья и возвращались в действительность. Вот еще раз мрачная перекличка того, как в действительности убивали себя абстрактные экспрессионисты: Горки, 1948 год, петля, потом Поллок и почти сразу же Китчен, 1956 год, вождение в пьяном виде и выстрел из пистолета, соответственно – и наконец Ротко, 1970 год, нож, развел невероятную грязь.

Я довольно резко, к ее и к своему собственному удивлению, высказал ей, что это разнообразие насильственных смертей тоже было сродни нашему пьянству, и к нашим картинам никакого отношения не имело.

– Так я же и не спорю, – сказала она.

– Да ну! – сказал я. – В самом деле! – сказал я. Мой запал еще не кончился. – Вся волшебная сущность наших картин, мадам Берман, при том, что в музыке это было всем давным-давно известно, а вот в живописи появилось только что, состояла в концентрате человеческого изумления нашим миром, изумления, полностью отделенного от еды и секса, от тряпок и квартир, наркотиков и автомобилей, газет и денег, преступления и наказания, войны и мира – и уж точно отделенного от всеобъемлющей склонности, присущей как живописцам, так и водопроводчикам, к необъяснимому отчаянию и последующему самоуничтожению!

* * *

– Знаешь, сколько было мне, когда ты стоял на обрыве над этой долиной? – спросила она.

– Нет.

– Всего год. Я не хочу тебя обидеть, Рабо, но эта картина настолько густая, что сегодня ночью я, похоже, больше уже не могу на нее смотреть.

– Я понял, – сказал я.

Мы находились в амбаре уже два часа. Я и сам был совершенно измотан, но в то же время весь звенел от гордости и удовлетворения.

* * *

И вот мы снова стоим в дверях, и я держу руку на выключателе. В ту ночь не было видно ни звезд, ни луны, так что щелчок выключателя погрузит нас в полную темноту.

Вот что она спрашивает у меня:

– А где-нибудь на этой картине что-нибудь указывает на то, где и когда все это происходит?

– Где происходит – нет, – ответил я. – В одном месте указано, когда, но это в противоположном конце и в самом-самом верху. Чтобы вам это показать, мне придется достать стремянку и увеличительное стекло.

– В другой раз, – сказала она.

Тогда я описал ей словами.

– Там сидит один маори, артиллерист, капрал вооруженных сил Новой Зеландии, взятый в плен в Ливии, в битве за Тобрук[99]. Вы наверняка знаете, кто такие маори.

– Полинезийцы. Новозеландские аборигены.

– Именно! До прихода белого человека они были каннибалами и делились на множество племен, воевавших между собой. Так вот, этот полинезиец сидит на ящике из-под немецких боеприпасов, на дне которого остались три неиспользованных патрона – вдруг они кому-то пригодятся. Он пытается читать вкладку в газету. Он ухватил эту вкладку, когда поднявшийся с восходом ветерок гнал ее через долину.

Не снимая пальцев с выключателя, я продолжал:

– Вкладка эта – из еженедельного антисемитского листка, выходившего в Риге, столице Латвии, во время оккупации этой небольшой страны немцами. На ней напечатаны шестимесячной давности советы по ведению огорода и рецепты домашних консервов. Маори честно пытается разобрать, что там написано, в надежде выяснить то, что всем нам хочется узнать о нашей судьбе: где он находится, что происходит, и что будет дальше. Так вот, мадам Берман, при наличии лестницы и увеличительного стекла вы смогли бы различить, что на ящике крохотными буквами выписана дата – день, когда вам был всего год от роду: «8 мая 1945 г.».

* * *

Я бросил прощальный взгляд на «Очередь женщин», снова сжатую перспективой в треугольник, усыпанный драгоценными камнями. Мне не нужно было дожидаться прихода соседей, или одноклассников Целесты, чтобы предсказать, что она станет гвоздем моей коллекции.

– Боже мой, Цирцея, – сказал я, – ну и богатая же вышла картина!

– Еще какая, – подтвердила она.

И свет погас.

37

Пока мы прогуливались обратно к дому сквозь тьму, она держала меня за руку. Потом она сказала, что я все-таки взял ее с собой танцевать.

– Это когда? – спросил я.

– Вот же мы танцуем, – сказала она.

– А, – сказал я.

Она повторила, что не понимает, как мне удалось создать такую большую и красивую картину на такую важную тему – вообще, как она могла появиться.

– Я и сам в это не очень верю, – ответил я. – Может, я тут ни при чем. Может, это все колорадские жуки сделали.

Она сказала, что стояла однажды в комнате Целесты, смотрела на книги Полли Мэдисон и тоже не верила, что это она их написала.

– Вы, наверное, просто плагиатор, – сказал я.

– Да, мне именно это и пришло в голову.

И хотя никогда в жизни мы с ней не оказывались и не окажемся в одной постели, на пороге дома мы чувствовали себя, будто отдыхаем после любовных игр. И позвольте мне заметить, рискуя показаться нескромным, что еще ни разу я не видел ее такой умиротворенной.

* * *

Она всем своим телом, обычно таким беспокойным, таким нервным и нервозным, отдалась подушкам роскошного кресла в библиотеке. В той же комнате присутствовала и Мэрили Кемп, в виде призрака. Переплетенные письма, которые она писала мальчишке-армянину в Калифорнию, лежали на столике между мной и мадам Берман.

Я спросил мадам Берман, что бы она подумала, если бы в амбаре ничего не оказалось, или если бы восемь секций холста были пустыми, или если бы я воссоздал «Виндзорскую голубую №17».

– Ну, если бы ты был настолько пустышкой, как я, собственно, и предполагала, – ответила она, – пришлось бы тебе по крайней мере поставить пять с плюсом за честность.

* * *

Я спросил, станет ли она писать. Я имел в виду письма, но она подумала, что я спрашиваю про книги.

– А я больше ничего в жизни не делаю – только пишу и танцую, – сказала она. – Я все время кручусь и таким образом не позволяю себе грустить.

Она за все лето ни разу не позволила себе напомнить, что совсем недавно потеряла мужа – человека явно интеллигентного, с чувством юмора, и очень любимого.

– И у меня есть еще один способ держаться, – сказала она. – Мне он подходит. Тебе он вряд ли подойдет. Надо говорить громко и уверенно, указывать всем вокруг, кто в чем прав и неправ, раздавать приказания: «А ну, не спать! Больше жизни! За работу!».